Одиночество

(невольное подражание И.Бабелю)

Я поднимаюсь по старым деревянным лестницам двухэтажного дома. Здесь жили мои родственники. Парадная пахнет нафталином и суетой начала 20-х. Не успеваю поставить ногу на ступеньку, она уже скрипит, взвизгивает как ребенок в ожидании порки. В ушах зазвенела посуда, перед глазами засуетились лица. Проснулось далекое детство, обрывками фраз и фрагментами картинок, которые вдруг ожили так реально.

(заметки "подфлажника")

Это происходило в пасхальную ночь на переходе из Южной Африки в Бразилию. Балкер "D.S. PIONEER" в балласте пересекал Атлантику. Горизонт был пуст и чёрен, лишь борта светились загадочно-зелёными бликами. Южный Крест, как всегда, прятался где-то за облаками, а под килём грозно гудела тёмная масса воды. Царство океанской ночи казалось непобедимым, властвовало оно и на мостике, где только светлячки приборов тускло мерцали, придавленные мраком. Моя вахта начиналась в полночь, но пришёл я немного раньше. В динамике VHF лениво перекликались кастрированными голосками вездесущие хулиганы 16-го канала: "банана-радио" и "филипино-монки". Над картой-сеткой склонился усатый 3-й помощник Игорь Середа, с которым мы обменялись праздничными поздравлениями.
"Держим 288", - зевнул он: - Встречное течение и ...РАДУГА(!) по правому борту!
Я вышел на крыло и остолбенел: ...действительно, ширь ночного неба прорезала яркая лунная радуга!! На море, как по мановению чьей-то руки установился полный штиль, а за кормой торжественно сияла виновница происходящего - Луна. Ни я, ни матрос-индонезиец Бадру, ни пришедшие позже электромеханик Иваныч и нач. радио Сергей, имевшие за плечами солидный опыт работы, ничего подобного прежде не видели. Даже 3-й помощник, атеист по жизни, воспринял это как "Божье знамение". Мне подумалось, что в погоне за деньгами мы часто забываем о Боге. Ведь не каждому из нас даётся десяток-другой лет подобно герою Даниэля Дэфо спокойно поразмыслить над своей нелёгкой судьбой - судьбой моряка. У многих из нас - семья, дети. Мы всё спешим ...

(из жизни курсантов)

В подвальное помещение с надписью "ТИР" ввалился подвыпивший паренек. Сам качаясь, он правой рукой придерживал совсем нетранспортабельную подружку.

- У вас тут из положения "лёжа" стреляют? - спросил он кассира гнусавым козлиным голосочком.

При этом обернулись все посетители тира кроме Ильяса Джамалова, курсанта мореходного училища, который невозмутимо и метко продолжал валить фигуры выстрел за выстрелом.

(заметки "подфлажника")

Входим в Индира-док. За нами закрываются деревянные шлюзы, такие дырявые, будто построены ещё при королеве Виктории. Швартовы тянут индусы-"бурлаки".
Наш старенький балкер под флагом Кипра, судовладелец - грек. Подобные суда мы, "подфлажники" шутливо прозвали: "класс рэ-рэ" (в лексиконе нашего греческого начальства все словесные обороты заканчиваются на "рэ"). У трапа слушает радио 2-й повар индонезиец по имени Судирман. Индонезийцам, которые близки по культуре с индийцами, нравится индийская музыка, особенно в исполнении прославленной звезды фильмов Раджа Капура по имени Лата (её называют "девушкой пятидесяти тысяч песен"). Музыка Латы близка к ведической, в ней преобладают народные инструменты: флейта, рожок-кафар, тамбура, особые барабаны и, конечно же, неповторимый ситар.

Такие сюжеты называют бродячими. И считают, что все они уже есть в Библии. Но если задуматься, Станюковичу удалось написать не просто небиблейский, а антибиблейский сюжет.

Пророка Иону корабельщики выбрасывали за борт, а Максимку - наоборот спасали.

Мальчик (Давид) подружился с добродушным великаном - пьяницей Голиафом - и даже спас его.

Кстати, ты знаешь, что Станюкович стал писать морские рассказы через двадцать лет после того, как в ужасе сбежал с флота? И дядя-адмирал ничего поделать не смог.

Из вахтенного трепа со старпомом.



Когда-то я поклялся страшной клятвой, что впредь буду писать лишь о том, что видел своими глазами. Моряку поверить - себя обмануть.



Сами приплатят, дай только приврать. Ну хоть самую малость.

Обрывки первой истории
Я начинаю принимать очертания тоски, я никак не могу ухватить ту единственную нить, чтобы, наконец, можно было разматываться в обратную сторону. Хорошо помню секунду, когда Нечто вошло в щёлочку, оставленную для прогулок души, но не помню день, скорее всего это было время сна. Потом вернулась душа, но уплотняться ей не хотелось... и она обещала заглянуть попозже, когда я выясню, кто мне всё-таки нужнее... И я начинаю принимать очертания тоски...
Я не искала этого состояния ни себе, ни другим, я искала любви, и никто, очевидно, никто не виновен, что на смену ей пришло Нечто с такими бездонно-глубинными, осмысленно бездомными глазами, глядя в которые хочется принять ванну или, на худой конец, утонуть. Зачем? Затем, что я стала думать не о том, что есть, не о том, что было или будет, я стала думать о ком-то, кого не будет никогда. Это мне известно совершенно точно, этим собственно и исчерпывается лимит известности, то есть, известного. Из остальных вопросов не вытекает никаких, абсолютно никаких ответов, даже не капает. Ощущения начинают наслаиваться, как автобусная летняя пыль, но в отличие от неё несмываемы. Постоянно преследуют касание, ласка чьих-то рук, я не могу вспомнить чьих, но боюсь искать снова, потому что боюсь боли до степени потерявшего кожу, прикосновение боли пахнет чем-то бесчеловечным.

1992-й год. Греческий балкер под названием "Mentor" пришвартовался в порту Янгон, столице республики Бирма (сейчас Мьянма), - это между Индией и Таиландом. Брали груз риса, как гуманитарную помощь странам Африки. Порт стоит на одной из проток реки Иравади, которая берёт своё начало в отрогах Тибета. Над городом возвышались золотые купола-пагоды. Похоже сюда когда-то заплывал "самый аварийный" из мореходов древности - Синдбад. По улицам расхаживали горожане, одетые в клетчатые, прямо как у шотландцев, юбки. Причём, одни были узкоглазыми, как китайцы, а другие больше смахивали на индусов. Многие из них курили "термоядерные" сигары местного производства, от которых европейцев косит в радиусе двух миль.

Солнце медленно садилось над бескрайними североамериканскими равнинами. Жара спадала, уходя вместе с днем за горизонт. Только ровное как стрела шоссе, перерезавшее ландшафт надвое, нарушало первозданность этих мест, где даже небольшие городишки, живущие только за счет мотелей, заправок и "макдональдсов", и то встречались редко и казались скорее миражами, чем обиталищем живых людей. На шоссе выбежала небольшая ящерица, остановилась на разделительной полосе и замерла, настороженно вытянув зеленую шею.

Это было 6 октября. Природа предоставила расслабленного настроения бабьего лета ровно в обрез, только для того, чтобы свершилось то, о чем я сейчас пишу, и уже на следующий день погода катастрофически расстроилась дождливым холодом, и заставила нас всех, сидя по домам, пить горячий чай и, зябко ежась, вспоминать блаженство ушедшего вчера лета.

Его зовут Таль... На иврите, между прочим, таль - роса, а таль талим - кудряшки. Он весь такой же, как это слово, мягко, округло скатывающееся с языка, сладкое и нежное, слово-мечта, текущее и пляшущее пузырьками шампанского на губах в предвкушении поцелуя. Имя для эльфа. Возможно, именно от слова "эльф" происходит его другое имя - Эль. Для некоторых эль - это бурный и пенный напиток, отдающий дубовой бочкой и Хайнлайном, для других - буква русского или латинского алфавита, а для меня - "Бог" на все том же архитипическом иврите. Он - мое личное божество. Его настоящее имя такое же мягкое, теплое и вкусное, как и эти, но, если первое имя дается родителями маленькому сморщенному комочку, из которого еще не ясно, что вырастет, то впоследствии люди подмечают самую сущность человека, и имена, полученные во взрослом возрасте, бывают много точнее первоначальных. Можно возразить, что, как вы лодку назовете, так она и поплывет. Иногда так и случается, хочешь сына - победителя - назови Виктором. Однако, иногда такой шлимазл носит гордое имя Феликс или такое чучело оказывается Беллой, что просто диву даешься...

- И вы не хотите исполнить мой маленький каприз?!.. - воскликнула пышногрудая Вероника Прокофьевна.

- Извините, но меня интересовал только ваш позвоночник, - ответил я, на ходу одеваясь, и пулей вылетел из квартиры.

Я массажист по призванию. С детства робел перед женским полом и, если б не моё ремесло, – наверняка стал каким-нибудь серийным убийцей. Я не костолом, а костоправ, но с садистскими наклонностями. От хруста женских костей я испытываю необыкновенное наслаждение, с юных лет моей мечтой было дорваться до женского тела, мять его и мучить. Есть у меня и свои секреты. Обслуживая клиенток на дому, умею находить такие эрогенные точки, что теоретически любая женщина будет моей. Но это теоретически... Дело в том, что наша советская женщина – это особый разговор. “Советская” – означает не национальность, а воспитание. Помню, даже был журнал такой: “Советская женщина”. Дело в том, что нашу отечественную женщину надо просто уметь "раскочегарить". Один мой знакомый на Чкаловском в пляжный сезон делает массаж всем симпатичным девушкам-нудисткам. Причем, совершенно бесплатно, и даже не пристает к ним. Зато они потом пристают к нему...

(заметки "подфлажника")

Расскажу историю моего друга. Работал Володя на судне под мальтийским флагом, старенький такой сухогруз. Пришли в бразильский порт с полными трюмами хлопка. Под грузовыми операциями простояли почти два месяца, - в Бразилии и своего хлопка предостаточно. Впечатлений было просто море. Согретый ласковым тропическим солнцем, шагаешь себе по авениде мимо распахнутых ставен-дверей католической церквушки, слыша приветствия и комплименты прохожих (не то, что у нас!). Вдали, подобно миражу, виднеется чаша гигантского стадиона. Там собираются бразильские мужчины. А где ж тогда женщины? Конечно, в порту! И большинство - не проститутки, а самые обычные "тропиканки". Как пришвартовались, Володька по советской привычке организовал вахту у трапа, - пускать одних мужчин. Но грек-старпом возмутился: обозвал Вову "гомосексуалистом", "комиссаром" и еще сказал много ласковых греческих слов. Пришлось пускать и женщин. Тут моряки (особенно женатые) словно с цепи сорвались, впрочем, численный перевес оказался на стороне тропиканок. Надо заметить, что в Бразилии народ без "комплексов", но у них не принято сразу говорить: "Я тебя люблю!" - это ко многому обязывает. А наши моряки так и норовят в первый же день признаться в любви, во второй, предложить жениться, а в третий... как повелось, без зазрения совести сменить партнёршу. Oканчиваются подобные похождения "Санта-Марией" (так в Латинской Америке называют перерезывание горла с помощью ножа для рубки сахарного тростника). До чего ж ревнивые эти латиноамериканки! Володе повезло: его выбрала симпатичная семнадцатилетняя девушка из приличной семьи, которую подруга привела поглазеть на иностранных моряков. Девушка сама подошла к нему и говорит: "Ты мне нравишься! Мне не надо твоих денег, просто я хочу быть с тобой!"

(из жизни мореходного училища)



На некоторые вещи смотришь иначе, когда они уходят в прошлое. Что-то уже малоинтересно, что-то просто кажется смешным...

1986-й. Это был, как говорили в Одессе, год трех "Ч": Чернобыль, "Челленджер", "Черноморец" (который тогда вылетел из Высшей лиги). Но все-таки хорошее время было! "Ускорение госприемки хозрасчетной гласности..." - говорила и показывала Москва. Раскрывались народные таланты под кооперативным лозунгом: "Куй железо, пока Горбачев". В тот злосчастный год "демографической ямы" в Одессе осталось только два заведения, откуда парней призывного возраста не забирали в армию. Одно из них было учебным, а другое - лечебным. И улица Канатная, на которой располагались мореходное училище и психоневрологический диспансер, стягивала их подобно канату. Некоторые командиры рот из экипажа в учебный корпус передвигались с большими предосторожностями. Дело в том, что на полдороги на той же самой улице частенько появлялись пациенты диспансера. Нет, они и пальцем не трогали золотопогонных вояк. Наоборот, - каждый так и норовил отдать честь. Говорят, что один пациент даже навсегда избавился от врожденного полимиолита, ежедневно вытягиваясь "в струнку" при блеске офицерских звезд. Хорошо заметил как-то преподаватель c военной кафедры: "Строевая выправка - любому к лицу и на пользу!" Жаль, не додумались в диспансере проводить строевые занятия. Сколько бы граждан выздоровело и по праву пополнило поредевшие армейские ряды...

По орбите проплывали чешуйчатые драконы, монстры, чернокрылые демоны, мутанты сплетённые из зависти. Один из таких был с 7-ю выпученными глазами и раскатывающейся как ковёр нижней губой. Синими чернилами на губе было написано: "не дура". Дракон по имени "Цинизм" был весь жёлтый с головы до лап, с расквашенным носом, пуская пар из ноздрей.
- Какой кошмар!.. - вздохнула Меланхолия.
Даже вечно задумчивая Глубокая Мысль поморщилась:
- Ох уж эти наши "творцы", а ещё созданы по образу и подобию, - плодят вот такой хлам, сами не ведают, что творят!

Читали вы книгу "Обморозки" прекрасного постмодернистского писателя А.Блындара? Даже если не читали, не говорите нет! Вас осмеют, заклюют и забрызгают пеной. Последний "хит" уходящего тысячелетия. Так, вот! Мы, простые провинциальные жители городка Мироновка написали этому человеку, вошедшему в мировую литературу, человеку - всевидящее око. Письмо было примерно следующего содержания:

Ночи тоже были душными и влажными.

Поэту Г. не спалось. Он промучился в сонной полудреме все утро и весь день. Хотя он ехал в первом классе, мальчика-индуса с опахалом положено ему не было. Вентилятор не справлялся. Одно слово - Добровольный флот.

Ветра не было и сегодня, сколько не распахивай иллюминатор с блестящей даже при луне бронзовой ставенкой.

Поэт Г. вышел на променад-дек.

На променаде уже потела какая-то дама в шляпке.

Внизу, на главной палубе, портили воздух семьи переселенцев и защитники отечества, на ночь покинувшие свои эмигрантские нары в трюме.

- Вы тоже слышали? - спросила потная дама.

- Какой-то шум и дрожание под полом.

- Под палубой. В машинном отделении, - утвердительно сказал поэт Г. Он презирал дам, не знающих морской терминологии.

- Пустое, - успокоил он даму, морща нос.

- Вот и Митя говорит - пустое. На другой бок перевернулся. Случись что серьезное, уже разбудили бы капитана...

Поэт Г. опять поморщился: толстый обрюзгший капитан 'Новгорода' не отвечал его представлениям о настоящих капитанах.

- Митя - муж? - спросил он о другом.

- Муж, - подтвердила дама просто.

- Прапорщик Овечкин.

- А Вы тоже до самого Владивостока плывете? - тоже решила спросить о другом дама.

- О нет! - рассмеялся поэт Г.

- Во-первых, не плыву, а иду. Во-вторых, только до французской заморской территории Афаров и Исса. Далее - в Абиссинию. Этнографическая экспедиция, сударыня. Хочется, знаете ли, оставить след...

втор: Переделкин
Глава Восьмая. Визит Бартоломью.

Когда Принцесса очнулась, то обнаружила склонившегося над ней Грига. Он снимал с её головы марлевую повязку.
– Проснулись? Мы все грешным делом за вас перепугались, – пояснил Григ. – Там на чердаке вы так ужасно кричали. Казалось, что совершенно сошли с ума. А потом упали без чувств…
– Где я? – Ламур оглядывалась по сторонам, стараясь узнать окружающие предметы.
– Мы вернулись назад. Варвар любезно помог нам донести вас до вашей спальни. Всю ночь с вами просидел Рамке. Он отчасти врач. Сказал, что опасаться за вашу жизнь не стоит.
В комнату вошла Анна. На её плечи был наброшен лёгкий белый халат. Улыбка не сходила с её лица:
– С добрым утром, Жанна! Я смотрю, дела идут на поправку. Врач сказал, что скоро можно будет выписываться…
– Врач? – нахмурилась Ламур. – Объясните, что это значит? Я в больнице?
Григ с упрёком посмотрел в сторону Анны и взял руку Ламур в свою. Некоторое время тянулась молчаливая пауза. Потом молодой человек сказал:
– Всё оказалось гораздо сложнее, чем мы думали… Дело в том, что вам никак не удаётся пройти карантин. Ваш иммунитет по-прежнему неспособен бороться с местными бактериями…

Автор: Переделкин
Глава пятая. Таинственный замок.


Поэтесса боялась приставать к Страннику с расспросами. Но с тех пор как она побывала в открытом космосе, если так можно выразиться, она частенько стала возвращаться к этому сну или видению. Причём, порой эти странные ощущения сопровождались воспоминаниями о детстве. Не далее, как вчера, ей приснился эпизод, когда ей было лет шесть, и она влюбилась в статую, которую увидела в русском музее. Бредила ей несколько месяцев, потому что мальчик был безумно красив. И за этими милыми размышлениями она снова вспомнила о далёкой субстанции, которая находилась где-то на краю света. «Может быть, у меня какая-то предрасположенность к чувствам подобного рода? – подумала Жанна, и проснулась».
Глаза резал яркий свет, проникающий из больших окон, которые были раскрыты в огромный зелёный сад. Жанна соскочила с кровати и подбежала к окну. Ей никак не приходило в голову, откуда всё взялось. Неужели они уже прибыли к пункту назначения. Но почему тогда она ничего не помнит? Вопросы нахлынули как полноводная река. Не хотелось думать, что это очередная непутёвая шутка Странника, и сейчас она вернётся опять к этим скучным и монотонным будням на космическом корабле.

Автор: Переделкин


Глава первая. Человек в цилиндре.


В парке уныло догорала поздняя осень. Не шатко не валко текли короткие дни, приближаясь к зиме. Люди, как всегда, куда-то спешили, поднимая воротники, и не замечали друг друга. У каждого была своя жизнь. И никому не было дела до человека, который брёл одиноко по мостовой, погружённый в свои мысли. Иногда он наталкивался на встречных прохожих, дико извиняясь, и поднимал свой потёртый цилиндр, если тот после очередного столкновения улетал в сторону. Человек держал в руке трость, но почему-то абсолютно не пользовался ею при ходьбе.

Знаю, радость моя, всё пройдёт. И это - тоже. Не я такой первый. И последний - тоже не я. Просто мне нездоровится. И пусть поэт Гумилёв называл эту блажь своей Музой Дальних Странствий, я-то знаю, что это всего лишь даёт знать о себе мой странный вирус.



Переболею как-нибудь. Устану, угомонюсь и осяду подле тебя, как навечно ставший к причалу пароход. Мне не грозят ни музейные доки Адмиралтейства, ни вечная стоянка на Невском рейде. Пусть уж лучше буду простым отстойным "тропиком", дающим приют поиздержавшемуся на биче плавсоставу в своих холодных каютах. Парни станут жить со мной всю долгую зиму, по утрам будут ходить отмечаться в своей конторе, будут безбожно экономить на своих желудках, и, проклиная всё на свете, будут пытаться заснуть, не ужинав, натягивая на уши шапки. Один отстойный "тропик" стоит всех кораблей-музеев, и мои парни станут жалеть обо мне, когда меня потащат за ноздрю куда-нибудь в Грецию, на переплавку. И выпьют положенное за упокой моей не увековеченной сухим доком корабельной души, пусть я и был совершенно неприспособленным к длительным зимовкам.

Автор: Переделкин


Босая Ангелина вбегала в комнату к Переделкину. Волосы её были светлы и распущены. Переделкин как всегда занимался важным и неотложным делом. Он открывал новые законы мироздания. Привычная работа, отнимающая максимум сил и энергии, но приятная, ибо вечность звала за собой. Разгадка Вселенной уже, казалось, была на ладони, но всякий раз ускользала из рук, чем вызывала ещё больший азарт у мастера.

Автор: Егор Поповский

Динь открыл глаза. Веки казались неподъёмными, как будто они были сделаны из свинца. Горизонт пылал, раскрываясь жарким красным цветком над выжженной пустыней, жёлтый песок которой скрипел на зубах и забивался повсюду. Динь встал и отряхнулся. Вынув из рюкзака бутылку с красным вином, он сделал глоток и поморщился: напиток был гадостным и тёплым. Тошнота подкатилась к горлу и вырвалась только что выпитым наружу. Когда судорожные порывы закончились, Динь прополоскал рот от отвратительного кислого запаха и, поправив табличку на могиле рядом с ним, ещё раз перечитал: «Сергей «Живчик» Гаринов, экспедиция номер 7, 7 января 2*** года».
«Живчик умер, видимо скоро и мне, только одна разница – закопать да таблички поставить будет некому, хотя один чёрт, ветер и её унесёт и этот проклятый песок», - думал Динь, сидя шагая полчаса спустя по рыхлому сыпучему грунту. Ветра не было, но зато солнце начинало разгораться, уже наполовину перевалив через горизонт. Пришлось надеть очки, глаза болели острой резью, веки воспалились, и каждое моргание доставляло мучения.

Случалось ли вам когда-нибудь найти свой старый дневник, завалившийся за диван, шкаф или письменный стол? Случалось ли вам расплываться в улыбке, читая свое, как чужое, закрывать пожелтевшими от времени, покоробленными сыростью страницами одуревшее от нахлынувших воспоминаний лицо? Случалось ли вам признаваться себе: «Какая ж я была дура!» - так, как признаюсь в этом я? Нет, не случалось, а если вы сейчас думаете, что с вами бывало и похлеще, то ошибаетесь. Такое могло произойти только со мной. И если я сейчас могу выставить свой дневник для всеобщего прочтения, то только потому, что сама отношусь теперь ко всему произошедшему, словно оно было не со мной.

Настал день, когда я с беспокойством обнаружил, что Галка стала прислушиваться к моему мнению.

Поймите меня правильно, двоюродные братья-сестры, общее детство и все такое прочее. Но, во-первых, она была на год старше. В шестнадцать-восемнадцать лет целый год - это непреодолимая разница. Особенно между девушкой на выданье и не служившим прыщавым юнцом. Во-вторых, к черту родственную скромность, - она была красива, как всякая украинская семнадцатилетняя девушка в мае, и воспитана строгими родителями, как всякая борщаговская леди во французском пансионе у Прони Прокоповны.

Автор: Переделкин


Наблюдая за бабочками, мне удалось сделать несколько потрясающих открытий. По крайней мере, Лис они потрясли. Не буду распространяться о них до первых научных публикаций. Вообще, читатель, прочитав подобный интригующий заголовок, наверняка ждёт какого-нибудь страшно закрученного сюжета, погонь, борцовских поединков и непредсказуемых развязок. Но он зачастую ошибается в своих предположениях.

Для кого Одесса - мама, а для парохода херсонской приписки - похлеще последней жены почившего в бозе отчима. Но фрахтователь наш, делец с подозрительным отчеством Альбертович, чьим загодя наворованным стальным уголком грузились мы в Белгород-Днестровском порту, знать об этом отказывался.

Аккерман приближен к Пирею ровно настолько, насколько удален от областного прокурора. Но Бизнесмен Альбертович непреклонно требовал, чтобы отход на Пирей состоялся непременно с благословения Дюка Ришелье. От морвокзала. От известного всему колонизованному одесситами миру эскалатора, сооружение которого приписывается самому Потемкину. И чтобы оркестр филармонии лабал при отходе "Прощание славянки" на мотив 7.40, а друзья, родственники и соседи рыдали в синие платочки, бросали в воздух чепчики и говорили:

Автор: Елена Мельникова -Фохт



Ночь достигла своей медианы. Лето и шум города, никак не успевающего утихнуть…Лето и ночь, достигшая своей медианы… Лето и три философа, бредущих по мокрому асфальту…
Такие вот дела: блицтурнир жизни. Они вылетели из таблицы участников еще до начала соревнований. Вылетели и пошли. Пошли в ночь, достигшую своей медианы, прошли в лето, обладавшее такими ночами. И удивительно мокрый асфальт, оплакавший сушь этого лета, принимал их шаги как должное: как будто в это лето, именно этой дорогой, именно в эту ночь должны прошагать именно эти ноги, тоскующие по парижским бульварам…
А, собственно Париж был ни при чем --- чистоты хотелось. И она возникла в городе именно в этот миг, после дождливого вечера, и только
До завтрашнего утра.

ВАЩЕНКО Людмила


День канул в ночь, оставив след кровавый,

Последний отсвет сгинул в темноту.

Свидетелем невиданной расправы

Луна в крови осталась на посту.

Но будет нем ночной охранник верный

И тайны не раскроет никому...

Кровавый пурпур заливает землю,

И крик последний канул в тишину...

Автор: Елена Мельникова -Фохт

Ехал Йохил из Ташкента. Давно ехал. Когда Людка еще свеженькой сектанткой была. Ну, она конца света ждала.
А в те времена многие конца света ждали. Времена лихие были. В президентах был Ельцин, а в стране был полный раздрай.
Но я все-таки продолжу про Йохила рассказывать: так вот, ехал Йохил из Ташкента. Они с Людкой к родственникам повидаться и попрощаться перед концом света ездили. Повидались. Водочки попили, и поехали в Сибирь – спасаться. Людку скрутило как-то - она всю дорогу с температурой лежала, думала – от водки. Хотя, кто его знает, от чего? А Йохилу скучно просто так в поезде на верхней полке лежать. У него-то температуры не было. Он и начал придумывать себе развлечения.
Поезд из Ташкента в Сибирь едет, понятно, по маленьким станциям Узбекистана. Это потом он через Казахстан в Россию попадает. А сначала – по маленьким станциям. Естественно, на этих станциях бабушки торговать пробуют. Кто чем: кто пирожками, кто мантами. Но больше всего торговали верблюжьей шерстью. Почему верблюжьей шерстью нужно торговать в поезде – это каждому понятно: экзотика из Средней Азии. А верблюды в Узбекистане – это как коровы в российских деревнях – почти в каждом дворе есть. И шерсти от них – девать некуда! А тут бизнес такой – прямо в поездах можно сбывать все излишки натурального хозяйства.
На первой станции зашла бабуля и кричит:
- Верблюжья шерсть! Верблюжья шерсть!
Йохил рос в Узбекистане и ценность верблюжьей шерсти он знал. Он решил: на носки детям и себе нужно брать. Свесился с полки и спрашивает:

Мы смерть вдыхаем с каждым вдохом,

И с каждым выдохом уходит жизнь из нас.

Но знать нам не дано последний час,

Бессильны мы, несомые потоком.

Не избежат судьбы, не изменить.

И то и дело чья-то рвется нить...

Автор: Владимир Горачев

… Первый день у меня прошёл в суматохе. Выдавали форму, познакомили с техником самолёта, и провели пробный вылет на спарке ( два лётчика в одной кабине ). После посадки, лётчик-инструктор посмотрел на меня внимательно и сказал: « Летать может. Поставить ведомым на четвёрку.» Ко мне сразу изменилось отношение всего личного состава. Я стал равным из равных. Мне отдавалась честь, и даже мой техник называл меня «товарищем командиром», хотя по званию был старшим лейтенантом.
Первый вылет на патрулирование прошёл очень обыденно, никаких немецких самолётов мы не видели, да это и не мудрено – вся их авиация была на Центральном фронте и рвалась к Москве. На следующий день, несколько лётчиков, ( конечно самых молодых и ненужных ) откомандировали в армейскую авиацию. Временно, как было сказано в приказе, с сохранением морской формы и званий, чтобы подсластить пилюлю. Мы уже тогда знали, что бои на Центральном идут страшные – полк сгорал за несколько дней. Ещё через день началась боевая работа.

В ладони времени, в горсти

Мы семена грядущей нивы

На землю брошены - и живы

На протяжении пути,

Что нас ведет во прах из праха,

Что нас во тьму ведет из тьмы.

Но все пытливые умы

Кончают жизнь свою на плахе.

И опускается топор

И отсекает смерть - от жизни.

И кровь, закатом в небо брызнув,

Их прерывает разговор...

Но остается навсегда

Значенье прерванного слова

Как первозданная основа,

Как путеводная звезда...

Автор: asc

"- Интересно, что проще, убить себя или убить Я в себе? Позволить умереть кому-то или убить себя в нём?
- Не знаю, просто попробуй, малыш
- У-б-и-т-ь?"
А.А.

Обязательства почему-то всегда способствуют отсутствию перспективы. Перевязывая ноги, склеивая суставы, обязательства прочно захватывают прервоочерёдность мыслительной деятельности субъекта. Только посредственность может пренебречь отсутствием обязательств. Сугубо личное... Пропусти первый поезд и сядь на второй. Импровизируй. Шаблоны глупы и неприемлемы в здравом незамутнённом уме. Пуля, пущенная по прямой не является приоритетом для ценностной перспективы, её жизнь коротка, слишком коротка. Оценка обстоятельств отнюдь не решающий фактор при выстреле. Пуля умирает раньше, ещё до удара по себе железным молоточком. Вперёд летит опостылевший труп. Движение по прямой... П-р-и-в-и-л-е-г-и-я мертвецов.

Амалия Петровна Жестокова подошла к доске, скривила престранную физиономию, и с явным наслаждением треснула указкой по моей худощавой спине:
– Напиши порядковый номер месяца, в котором ты родилась, – прошипела она, глядя куда-то мимо. – Буквами.
Я написала: «адинатцать».

Автор: Алесей Мелехин
Алексей Мелехин
«И Я ТЕБЯ ТОЖЕ …»

М.А.О.

Вступление.

Даже не знаю с чего начать …
С чего обычно начинают? Во-первых, с описания первозданной красоты природы, ее великолепия, могущества и превосходства. Обрисуют закат, восход или другое положение солнца относительно земного наблюдателя, поведают о том, как прекрасно наблюдать за утопающем в морской глади небесным светилом, за медленно уплывающими над кронами вековых деревьев куда-то в даль облаками, за тем, как после зимней спячки пробуждается лес, поведают о его великолепии в золотом осеннем или благоухающем весеннем уборах. Причем опишут все это с помощью таких словооборотов, что усердные школьники, следящие за всеми паузами в речи учителя во время очередного диктанта по содержащему описанные выше приемы произведению, ставя запятые, старательно зачеркивающие их и снова рисующие, не раз вспомнят обрекшего их на такие муки автора самыми теплыми словами. Во-вторых, начинают с того, что кто-то где-то проснулся и, превозмогая головную боль, дополненную страстным желанием пить, пытается вспомнить что же все-таки вчера произошло и как он до такой жизни докатился. Ну и конечно же где-то рядом должна находится незнакомая обнаженная, хотя бы наполовину, персона противоположного пола. В-третьих, сразу бросают читателя в гущу стремительно разворачивающихся событий. Например, поместив его в камнем летящий вниз самолет, в мчащуюся на вражеские редуты под грохотом разрывающихся снарядов конную рать с развевающимися на ветру знаменами или еще в какое-либо увлекательное путешествие.
Но это все не то. Я не ставлю перед собой целью показать красоту и богатство родного края блеснув легкостью обращения с великим могучим русским языком. Не собираюсь показать свои познания в области похмельного пробуждения и сопровождающих его открытий. И не берусь описывать славные подвиги бессмертных героев бессмысленных войн.
Даже не знаю с чего начать …

Каждое утро человек, приставленный к попугаю, выносил клетку с белым какаду в сад, потягивался и водружал круглособранные алюминиевые прутики на большое апельсиновое дерево. Вокруг шелестели пальмы, урчали голуби и прыгали разноцветные дети. На ветру клетка раскачивалась, ударялась о ствол, и бедный какаду метался в своем одноместном жилище, как последний африканский интеллигент.

Автор: Елена Мельникова -Фохт

Доводилось мне работать медсестрой по вызову. То есть, приходишь на дом и проводишь больным прописанные процедуры. А клиенты разные попадаются. Чаще всего – клиентки, одинокие, не очень старые, недавно вышедшие на пенсию. Они и медсестер вызывают от одиночества. Им поговорить нужно.
Молодость их пришлась на то безмятежное время, когда секса в стране не было. А женщины эти, как правило, были очень красивы в молодости. Естественно, романы читали, «Айвенго», там, «Всадника без головы», потом, постарше, уже читали добрые английские романы, про Джен Эйр всякую, про Тесс из рода какого–то. Любовь там, в романах была светлая и все героини замуж за чистокровных англичан выходили, дворянской исключительно породы. Мучались для порядку пару лет, но потом непременно выходили.
А в Советском союзе в те времена не только сексу порядочного не было, но и англичан нигде не встретить было. Так что все лучшие чаяния этих красавиц так и оставались чаяниями, а замуж выходили они за кого придется, даже за сволочей и алкоголиков. Иногда вообще – не выходили. Вот так и старели эти красавицы в одиночестве. Либо разводились, и жили с детьми, изводя последних придирками и ревностью к молодости, либо разводили собачек мелкой породы для душевного спокойствия.
Женщин этих чаще всего мучают проблемы с нервами, у них и болячки от этого все. То давление, то железы не так работают, то еще что. Невропатологи им помимо лекарств, которые я колю, еще и книжки прописывают, про счастливую любовь. Эти книжки даже в свой жанр объединились – дамскими романами их зовут. Женщины их в запой читают, молодость вспоминают и тешутся, бедные, иллюзией, что все там – правда.

Я купила его в свой день рожденья, тринадцать лет назад, на станции метро «Гостиный двор» у каких-то жуликов-спекулянтов, торговавших в те годы буквально всем – от кожаных ремней до новых иномарок. Тогда я заканчивала десятый класс, а вокруг царил хаос, безвещизм и талонный режим на еду.
Я носила его с брюками, шортами, бриджами, и даже с юбкой один раз, хотя юбок терпеть не могу в принципе. Он сопровождал меня буквально повсюду: вместе мы сдавали зачеты и выпускные экзамены, писали диплом, сочинение, и стояли у доски в ожидании двойки. Он прогуливал уроки, ходил в казино, зоопарк, планетарий, и даже соревновался в прыжках с парашютом. Ему повезло больше, чем остальным шмоткам – он видел Ригу, Москву, Белосток, Анкару, Таллинн, Варшаву, Хургаду, Луксор и Печерский монастырь.
В середине 90-х я сняла золотистые змейки, и он стал обыкновенным кожаным ремнем. Когда я зарабатывала игрой на флейте, его пряжка блестела в тусклом подземно-переходном освещении, и я не чувствовала себя одинокой...

Автор: Банифатов Вячеслав

Вот и 1 апреля – мой любимый праздник. В этот день я всегда кого-нибудь разыгрываю. Жалко, что дома никого нет – жену я ещё год назад приколол, теперь живу один. Вышел на улицу – народу полно. С кого начать? Остановил негра, говорю ему:
- У вас вся спина белая!
Вижу, не понимает. Не только юмора, но и русского языка. Сунул мне доллар, чтобы не приставал и пошел дальше. Обращаюсь к культурной на вид девушке:
- У вас что-то капает из сумочки.
- Не твоё дерьмо собачье , - отвечает.
Да с ней чувство юмора ни разу даже не спало!
Пристаю к другой:
- Девушка! Мы с вами, кажется, где-то встречались.
- Да. Я вас в гробу видела! – мрачно отшутилась она.
Мужчин я как-то опасаюсь прикалывать после одного случая, когда моему начальнику почему-то не понравилась моя шутка по поводу любовника его жены. Теперь я работаю в другом месте.
Ага! Вот женщина с лотка бананы продаёт.
- Мне, - говорю, - полтора ананаса оптом.
А она:
- Ты что, парень? Это же бананы!
- А почему они не круглые? – спрашиваю и в то же время, пока она лихорадочно подбирает из своего богатого лексикона самые последние слова, успеваю ехидно добавить:
- Что-то гири у вас чересчур тяжёлые.

На самом деле, я очень доверчива. А еще впечатлительна и застенчива до крайности. Отдельные личности, кто половчее, этим, конечно, пользуются, вешают лапшу на бедные мои ушки, отчего торчат они в разные стороны, как ручки тефлоновой сковородки. Вот и теперь: О. говорит, что я непременно должна роман написать. Лучше – два. И пьесу про лесбиянок, потому что так модно. Вообще-то, О. много чего говорит, особенно по телефону. Каждые три часа в его несерьезной голове затеваются грандиозные проекты в области культуры: то театр сочинит, то статью учудит, то директором «Петрополя» назовется. Л. полагает, что если бы О. не было, мы бы его придумали. Весело! Кстати, для этого самого «Петрополя» я и пишу. Пьеса, как видно, не пройдет, поскольку главный редактор и муж по совместительству ужасно боится нехороших слов, коих в пьесе аж целых… Приходится внимать советам О. Но тут возникает вопрос – о чем? о чем писать? Бывший супруг Н. считает, что писать следует о себе. Как Лимончик. Или Рыжий. Но у них-то все хреново было, а у меня – нет. У меня наоборот – все в кайф. Потому что премии дают, в журналах толстых печатают и пьесы ставят. А еще муж любит. Ну, не свинство ли?! Хотя, иногда мне кажется, что терпение его скоро лопнет.
– Ты злая, жестокая, неблагодарная девочка, всякий раз норовишь ужалить, но я все равно люблю тебя! – хнычет К. – Господи, как я понимаю Н.! Ты маленькая, несносная дрянь, используешь людей в своих целях, ругаешь Линду Йонненберг, а сама ничуть не лучше!

Автор: Антонов М

День первый.
Причина возникновения этих строк откроется позднее, а сейчас небольшой экскурс в историю. Новая работа, новые люди, новые амбиции, все это хорошо в плане развития, но почему при этом отпуск приносится в жертву? Итак, при моем испытательном сроке ни на какое море я не еду, но характерно, что при этом не возникает обиды или зависти, хотя вдвоем на море, м-м-м…
Сначала я слабо воспринимал, что (на какое-то время) останусь один, да и событий было так много, что о себе и о предстоящем одиночестве дум почти не возникало. Капризничать было не по-мужски, хотя за день до ее отъезда что-то нехорошее во мне мелькнуло (надеюсь, не заметно). Все-таки человек воспринимает воздействие из вне, хорошее или плохое, вольно или не вольно. Отъезд состоялся, не без ее слез, конечно. Я держался спокойно и рассудительно, хотя первый ком к горлу подкатил еще до электрички. Но трудно себе представить, какие были бы проводы и отдых соответственно, если бы и я распустил нюни.
За субботний вечер «съел» полпачки сигарет. Очень хорошо отвлекает телевизор, а еще лучше компьютер. Заигравшись, лег поздно, около двух часов.

Она была из тех женщин, которым незнакомые мужчины дают не больше двадцати пяти, а знакомые, приходя на день рождения, стараются не замечать, что реальное количество свечей уже давно не умещается на праздничном пироге. Отсутствие в отдельной квартире мужа и телефона постепенно сказывалось на состоянии головного мозга, из чего симпатичный врач местной поликлиники сделал вывод – психастеническая психопатия, и посоветовал завести собаку. И тогда она завела кошку. В отличие от непохотливой хозяйки, грациозное существо оказалось более требовательным и тут же попросило себе кота. Но подлая человеческая сущность раз и навсегда усвоила, что в одиночестве падать больнее, посему животное в своих пожеланиях осталось не услышанным. Каждое утро, влезая в потертые джинсы, она рыдала, мысленно затопляя соседей, чья жизнь определялась словом «досуг». Придя в себя, выползала на улицу, страшная и не накрашенная. Через десять минут в тихой истерике являлась на работу. Районная библиотека имени писателя такого-то – место не бойкое, и дева, принимая соболезнования коллег, отправлялась дышать пылью и Достоевским. В семь часов вечера, воодушевленная классиком, посещала ближайший продовольственный магазин, где по рассеянности оставляла очередные перчатки. Дома принимала горизонтальное положение, пока кто-нибудь из приятелей не заходил для совместной философской беседы. Поток сознания прекращался вместе с последней бутылкой сухого вина и первыми лучами дохлого питерского солнца. В теплое время года все это переносилось на улицу, и меланхоличные прогулки по окрестностям наполняли деву почти что любовью. Но врожденное чувство жалости к самой себе плелось где-то сзади бесплатным конвоиром, время от времени приобретая черты депрессивной стадии психоза. Потом были именины. Друзья притащили некрасивый телефон с фиолетовым проводом и мастера, который его подключил. И больше уже не приходили спасать деву душещипательным литьем воды, потому что социальный статус семейных людей не всегда позволяет выпивать в компании незамужней женщины. По телефону друзья говорили вяло, опасаясь цензуры со стороны второй половины. С наступлением зимы появился симпатичный врач местной поликлиники, а когда он однажды ушел, она отрезала фиолетовый шнур от некрасивого телефона и удавилась в прихожей.

1998

Автор: Ljedo
Автор оригинала: Лёдо Юлия
Цирк играет в смерть.


Юлия Лёдо.


Я обещаю никогда не боятся проходить другой свет. Я больше не хочу возвращаться и вспоминать, что было, потому что ревную себя к прошлому, а это эгоизм...
Я обещаю всегда любить вновь созданное и не отталкивать его. Я клянусь не заболеть родовой горячкой и не задушить творение. Я клянусь в этом всем теням, поселившимся в этой строке, всем доносчикам духовности, живущим в углах бытия, всем лучам масла над моей головой и сферой. Всем, всем, всем… и Вам мой читатель.
Всё! Всё-таки не успела перебежать, и нужно ждать пока проедут. Ждать и смотреть на две поверхности мелководья дороги...Бездна! Все идут, мой свет, и я пойду. Чего же ты лишилась, смерть? Cвоего течения? Нет внимания прохожих, нет мгновений света на дне твоей радужки. Ты ослепла. А не я. Мне больше не страшно переходить дорогу.
--Это, что взгляды мужчин что ли?
--Ай! Это ты!

Швыркина жила на полставки.
Училась в институте культуры, работала на кафедре полупроводников в ЛЭТИ и примерно раз в полмесяца напивалась до состояния полуобморока. На свидания являлась через полчаса от назначенного времени, говорила виновато, вполголоса, разглядывая стоптанные полусапожки на стройных ногах так, как будто только что их купила. В театр ходила за полцены, и потому часто, вызывая уважение студенческой братии обоих вузов.

Автор: Олег Комендарь
Автор оригинала: Олег Комендарь
Пазитиф

“http://www.volny.cz/premija-ru/”
Ссылка

- Ты знаешь Сёма, этот наш писатель и цадик Кривин получил таки Русскую премию от Гегальчего!
- Какой Кривин, который живет на Рот Агоне?
- Ну да, а то какой же!
Хуриловы Ида и Самуил и их старинные знакомые Моня и Сара Бергольц сидели в уютном кафе маленького городишки Беер Шева и делились последними сплетнями.
- А какой Гегальчик? Тот, что приехал с Шепетовки и у него жена Роза, такая ..., - Сёма осёкся и покосился на Иду, которая энергично болтала с Сарой о внуках.
- Такая полная женщина, - не став рисковать, после небольшой паузы закончил Самуил и многозначительно подмигнул Моне.
- Да нет, этот Гегальчий, живет в Праге, делает там копейку, ну и теперь учредил Русскую премию для писателей на Украине.
- И что она большая, эта Русская премия?- Поинтересовался Хурилов.
- Не думаю, Кривин на Гавайи не полетел, даже на Украину не поехал на вручение. – Моня взял принесенное официантом латте и с увлечением стал кушать высокую сливочную пенку.
- И что, этот Гегальчий – не еврей? – Сёма был ужасно любопытный. Знать все обо всех была его обязанность еще на службе. Приехав в Израиль в начале семидесятых, он устроился в полицию, где и доработал до пенсии участковым.
- А шо русскую премию может придумать только еврей? – Моня хохотнул своей шутке. - Нет, не еврей, точно.
- У меня на службе, в Риге был один Осадчий. Так он был кубанский казак и жуткий антисемит, - Хуралов закурил под недовольным взглядом Иды.

Эльвира Павловна Задвицкая была обыкновенной музой халтурщиков. Этакая «сущность по вызову» для написания газетных статей, дипломных проектов и новогодних сценариев. Последние, кстати, совершенно не выдерживали никакой критики, вследствие чего Эльвиру Павловну регулярно били, спаивали водкой и даже указывали ей на дверь. Школьники, в нелегкой борьбе за пятерки на выпускном сочинении, нередко путали музу с халявой, и несчастной Эльвире Павловне доставалось за двоих. Но вся пакость заключалась в том, что, будучи крайне консервативной, совсем не творить она уже не могла, а потому мужественно терпела побои и разные гадости со стороны многопьющей пишущей интеллигенции.
Одевалась она до того небрежно, что приличные литераторы просто отказывались от ее визитов, и только один пожилой профессор-энтомолог общался с ней по-приятельски запросто и то – из профессионального любопытства. О том, хороший ли он человек – речь вообще не шла. Достаточно сказать, что профессор был талантлив, амбициозен, одинок, а значит – циничен, близорук и ужасно многословен. Занимался он хименоптерами, и наша Эльвира Павловна со своими перепончатыми крыльями возбуждала его научный интерес больше, чем мужской.

Автор: asc
Сегодняшнее утро оказалось ничем не лучше вчерашнего, лоснящиеся шторы едва пропускали солнечные лучи. Жарковато, пожалуй. Я встал с матраца, натянул носки и пошёл в туалет. Потом выпил поллитра холодного молока и стал ждать. По телеку крутили очередную бездарную игру Рейнджеров, Ковальски опять промахнулся. Вот неудачник... Сид всё не приходил. Я окинул взглядом свою недавно приобретённую комнату. Ничего примечательного: белые стены со следами сдёрнутых обоев, покрытые толстым слоем пыли, шкаф для одежды, в котором сейчас лежали матрац и маленькая подушка, пара стульев, да телевизор, который я притащил с собой при въезде. Приятное местечко. Для полного кайфа, не хватало только полногрудой блондинки, сидящей на соседнем стуле, да пары бутылок американского пива.
Где-то вдалеке робко проскрежетал дверной звонок.
На пороге, сверкая своими кривыми зубами стоял Сид. В руках у него была раскладушка и старый армейский фонарь. Уж не знаю, где Сид его откопал.
- Это всё, что разрешила забрать из МОЕГО дома эта стерва Лирия. Генри, ты представляешь, она вбила себе в голову, что я ей изменяю, и теперь просто рвёт и мечет. Ох, как мне надоели эти вечные подозрения. Ну скажи, разве я похож на человека, который изменяет своей жене?
- Не знаю

Экспозиция номер один

Эдуард открыл глаза и увидел над своей головой плывущие одну за другой прямоугольные лампы дневного света. Кто-то хлопал его по щекам, мужской голос из другого измерения кричал: «Работаем руками, работаем руками», чужие лица, троясь, склонялись над ним. Через какое-то время он услышал со стороны свой глухой стон. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только тугая, страшная боль пронзала низ живота.

Когда лампы над головой остановились и на его перевязанную рану опустилась камнем ледяная грелка, он закрыл глаза, и первая, самая страшная из всех возможных мысль пришла к нему в голову.

Автор: Переделкин


С самого утра офис Переделкина был осаждён писателями всех мастей. Особенно настырны и прытки казались поэты. Они неистово трясли друг перед другом портфелями с трудами и ссылались на какие-то невразумительные фамилии и адреса. Писатели вели себя скромнее. У многих в глазах светилась тоска и обречённость.

Переделкин вошёл в офис по подземному переходу, как и обычно. Он не любил сталкиваться с клиентами вне офиса, потому как знал чем это может закончится. Его изумительный фрак украшала элегантная бабочка. Переделкин находился в приподнятом расположении духа, поэтому сразу же сел в мягкое кресло к столу и попросил Анну Владимировну, усердно занимающуюся поливанием цветов, пригласить в кабинет посетителей в порядке очереди. Анна Владимировна низко склонилась к Переделкину на своих тонких каблучках:
- Прямо сейчас?
Переделкин почувствовал непреодолимую благодарность Анне Владимировне, но в очередной раз сдержал себя усилием воли.
- Прямо сейчас, Анна Владимировна. Пусть заходят, - и одёрнул собравшийся гармошкой фрак.
- Как знаете, - улыбнулась Анна Владимировна и с иронией посмотрела на Переделкина, её всегда умиляло, когда тот вот так рьяно рвался выполнять свои профессиональные обязанности. - Кофе с шоколадкой?
- Можно, - согласился Переделкин.

Вот уже третья осень усыпает мостовые огненным ковром с тех пор, как её развевающиеся на ветру длинные медовые волосы исчезли где-то на другом конце этого длинного тоннеля под названием моя жизнь. А я всё ещё будто наяву вижу, как она независимо и гордо смотрела на меня впервые, и как потом смеялась своим детским смехом, когда я рассказывал ей всякую чепуху, гладя её по бархатной голой спине, и как потом она бегала по моему дому в одной коротенькой маечке, из-под которой уже заметно выделялся округлившийся животик. Как она бегала и смеялась, сама не зная чему, и была счастлива…

Впервые я увидел её в один из самых обычных будней своей однотонной жизни. Мне было уже за 25, и я давно не чувствовал себя ищущим приключений и новых ощущений мачо, как нередко чувствуют себя молодые люди в этом возрасте. Весь поглощённый своей работой, я стал её полным пленником и вряд ли нуждался в каких-то поворотах в своей жизни. Всё шло как шло, и я принимал свою жизнь «по мере поступления», не задумываясь много о том, что будет со мной через десять лет.

Автор: Переделкин


Переделкин сидел за столом из красного дерева и зевал. Было как всегда до невозможности скучно. Любимая секретарша ушла в отпуск, и нынешний день не давал никаких шансов на благополучный исход. Дела шли сами собой. Заместители справлялись и очень редко хворали. Кресло поскрипывало, чай быстро остывал, что не могло не раздражать. В этот неподходящий момент в кабинет как раз и вошла слегка раскрасневшаяся Зоя. Она не спрашивая разрешения присела на краешек стула напротив Переделкина и посмотрела на него чистыми и светлыми глазами.

Кто-то находит романтику в том, чтобы во время дождя сидеть в машине. Снаружи холодно и сыро, а ты всё это лицезреешь из своего маленького дома, крошечного островка тепла и уюта. На улице непогода, и отделяет её от тебя лишь тонкое, заплаканное дождиком стекло. Но тебе всё ровно, потому что начинает казаться, будто это стекло отделяет от тебя не просто ненастье, а совершенно иной мир. И от этого всего машина становится ещё уютнее и удобнее.

Современные люди во всём в первую очередь ищут комфорт. Да, это возможно — восхищаться дождём, но только в том случае, если находиться в это время в защищённом от него месте, в тепле и комфорте. Так может подумать почти каждый живущий в двадцать первом веке человек. А может и не подумать. Ведь есть множество других вещей, куда более важных, чем какой-то дождь. Например, акции фирмы опять упали в цене, и нужно срочно что-нибудь провернуть на бирже; а партнёр отказывается подписывать договор на поставленных условиях, и придётся в чём-то идти на уступки, так как договор имеет огромное значение… и так далее. Какой тут дождь?.. И без того проблем невпроворот.

Автор: Сюита
День начинался отвратно – пасмурно, дождь, к тому же только вторник. И последнее, не предвещало ничего хорошего. Надо идти на работу... опять идти на работу. Чашка горячего чая, бутерброд. Четыре поворота ключа. На улице холодно и грязно. А на работе... на работе горы бумаг, назойливые коллеги и вечно подгоняющее начальство...
И почему я послушалась маму и выбрала эту специальность? Никогда меня не тянуло к документам, в 14 лет я паспорт и то чуть не потеряла.
- Девушка у вас что-то выпало, - окликнул тогда мужчина лет 35.
- У меня?
Мама такую взбучку устроила. С тех пор, я ей больше ни о чем не рассказывала: ни о том, как попала под машину в 15 лет и отделалась лишь ободранными коленями и локтями, ни о том, как глупо влюбилась в 11 классе и даже хотела бросить школу, а в конце концов бросил меня он, не считая нужным что-то объяснять, он просто ушел с другой.
Ни о чем не рассказывала маме, но пошла поступать туда, куда ОНА хотела. Надо сказать, училась не плохо, но без удовольствия – каждый день как на каторгу... А сейчас 7:30 и надо идти на работу.

Это было давно, в одном из тех уютных молодёжных лагерей, где всегда предаёшься магнетическому влиянию коллектива и чувствуешь себя непременно частью чего-то целого, тёплого и дружного. Я находилась тогда в том нежном возрасте, когда этого ещё хочется. Хотя моя независимая натура уже очень чётко наметилась и порой проступала откуда-то из-за детского лица, весёлого смеха и страстной привязанности к компании. Наверное только сейчас я понимаю, что то лето было закатом моего послушания взрослым и доверчивости по отношению к людям.

Глобальное потепление ещё не царствовало в природе в той мере, к которой мы привыкли сейчас, и поэтому жаркий, почти без дождя, август казался божьей благодатью и неимоверной удачей для всех нас, ещё не знакомых друг с другом, сидящих бок к боку и спина к спине в маленьком автобусе, увозящем нас от пыльного города. Как сейчас я вижу эти смущённые, настороженные и такие разные лица своих ровесников, нервно теребящих в руках цветные кепки и панамы.

Автор: Егор Поповский
Рубеж.
…Умирали пацаны страшно,
Умирали пацаны просто.
И не каждый из них был прекрасен,
И не все были высокого роста…
Ю. Шевчук «Пацаны»
Они сидели на пыльном полу грузовика и молча провожали взглядами дорогу, которая лентой выбегала за бортом машины. Жаркое полуденное солнце освещало выжженную пустыню. Грузовик рычал и трясся, собирая каждую выбоину на дороге. Раненый, что лежал на полу, время от времени тихо постанывал и просил воды. Единственным живым существом в этой свалке равнодушных человеческих тел была медсестра в, когда-то белом, халате. Она сидела, склонив свою голову, над раненым, отправляя иногда отправляя маленькие порции воды сквозь растрескавшиеся губы бедолаги.
Они уходили из этой страны, ничего не добившись. Они воевали в этой стране, даже не зная за что. «Интернациональный долг» - вот и всё, что надо было им знать. Вот исчезли в пыли пограничные посты, и люди оказались на своей Родине, хотя боль не прошла, и солнце пекло также, и всё также пыль забивала глаза и рот…

Рождественский рассказ

«Ну вот и ещё одной души не стало… — подумал он, с загадочной улыбкой гладя на огонёк своей сигареты. — Вот и ещё одним человеком меньше…» Он выпустил изо рта клуб дыма и посмотрел на часы. Было десять вечера.

— Мне ещё виски, пожалуйста, — сказал он официанту за стойкой бара.

Автор: Лев Жуков

Воистину славна квартира №49!

В каждом городе мира есть такое славное место, о котором знают все местные, на которое с любопытством глядят все приезжие. В Риме – это Колизей. В Москве – это Кремль. В Лондоне – это Тауэр. На острове Крит – это остатки лабиринта. В Мценске – это квартира №49 в доме №34 по улице Героев-революционеров!

Никто из местных обитателей не помнил уже, как ковалась слава этой квартиры. Если бы не обидное прозвище мышастых домиков, составлявших эту живописную улочку, – «хрущобы», можно было бы подумать, что когда-то в этой квартире собирались герои-революционеры, а ещё раньше по мелочному делу забегал какой-нибудь будущий декабрист, а при Иване четвёртом Грозном этот дом один из всего Мценска не входил в опричь, а построен он был ещё при Владимире Мономахе…

Вместо вступления

Вообще-то, заурядным человеком быть легко, гораздо легче, чем незаурядным. Не зря вымерли динозавры и мамонты — жизнь наказала за то, что слишком выделялись. В то время как всевозможные букашки выжили и, уверен, проживут ещё миллиарды лет, незаметно совершая все свои микроскопические процессы жизнедеятельности. Своеобразный закон природы.

1

— Охрименко, ты?

Я обернулся. Из-за столика на меня глядел осанистый черноусый мужчина лет шестидесяти. Интересно: все три волоса на голове седые, а усы черные, будто нагуталинены. Может, красит?

— Иди-ка сюда, к нам!

— У меня, Василь Андреич, своя компания.

— С мужичьем, значит?

Лицо моего случайного приятеля затвердело. Мало того, что о нем говорят, как об отсутствующем, так еще и говорят-то без всякого почтения. Он, конечно, не мог оценить всю тяжесть нанесенного ему оскорбления: слово мужик в казачьих устах сродни матерному. Но я-то, в отличие от него, оценил! И… и ничего. Ведь Василий Андреевич Лысенков был атаманом маленькой казачьей общины нашего большого среднерусского города, а значит — как бы моим начальником. К тому же и возраст… А по нашему обычаю даже маразматическую старость уважать принято. Так что — промолчал.

Автор: Abver

ПЕРВЫЙ РАЗ.
Вы когда нибудь дрались в глухой темной подворотне сразу с тремя? Не лучшая жизненная ситуация.
Я бы смог отмахаться. С горем пополам. Даром что-ли три года на карате ходил? Хоть это и было еще в школе. Кое что то осталось. Да и не те были противники, что бы сильно беспокоиться за свое здоровье. Наркоманского вида отморозки: худые, сутулые, с коричневого оттенка кожей. Каждого соплей перешибить можно.
Но тут в руках одного блеснул нож. Это только на тренировках бутафорское оружие легко вылетает из нежелающих тебя убить рук. Когда смотришь на холодную сталь, все боевые навыки куда-то улетучиваются, вместе с боевым пылом.
Удар. Боли почти не чувствую. Лишь резкая слабость. На руки льется что-то горячее. Моя кровь. Колени подкашиваются и я падаю.
Казалось, время остановилось. Ползу. Или пытаюсь, по крайней мере. Все, это конец. Удивляюсь только своему хладнокровию. Всегда думал, что умирать тяжело.
Жалко только родителей. Вот кто действительно не переживет мою смерть.
В животе начинает холодеть. И жутко хочется спать. Глаза так и слипаются. Ухожу в свои грезы.

1

Господи, как мне хочется спать! Только не засыпается, и вряд ли уже заснется. Я вообще в марте месяце сплю мало и чутко. Слишком одолевают эти… не к ночи они будь помянуты. Слишком одолевают… Стоит закрыть глаза — и опять мне волшебным образом становится двадцать лет, исчезает седина в волосах (что не так плохо), разглаживаются морщины, а глаза из блекло-голубых становятся ярко-синего цвета. Из головы улетучиваются десятки бесполезных книг по интереснейшим вопросам бытия и мироздания.

Автор: Переделкин

Стоит признать, что поэтессы – это совершенно особая статья. Это не просто женщины. Это женщины ищущие. Причём, ищущие не там, где стоило бы искать, и не тех. Они воспринимают мир ещё гораздо боле тонко и своеобразно, на критику реагируют болезненно и не адекватно воспринимают мужчин. Впрочем, последнее утверждение весьма спорно. Возьмём хотя бы нашего старого друга Переделкина. У него как раз с поэтессами всё в порядке. Т.е. они убегали от него практически в первый же день знакомства. И всё-таки был один знаменательный случай…

Вниз…

— Ты вааще, в натуре, врубаешься, что я немножко повыше тебя? Потому что ты пашешь, по-ял! Вааще, сидел ты в своей типографии, и не высовывался! А высунулся — ответишь по закону, по воровскому! Да ты вааще мент!

Последние слова прозвучали странновато — и удивленно, и вдохновенно-пророчески. Видимо, Рустамчик до этого сам не понимал моей подлой сущности.

Игорь Грач

1

Сашке было плохо. Из маленького кафе на площади у драмтеатра доносился запах пережаренных кофейных зерен, крики и взвизгивания. Мелкая буржуазия отдыхала — со вкусом, выдумкой и кривоногими шлюхами в мини-юбках. А может, и не кривоногими — Сашка уже третий день не мог относиться к противоположному полу объективно. С той самой минуты, когда супруга (бывшая, конечно, уже бывшая) захлопнула перед его носом двери квартиры, не оставив ему ни пары штанов, ни рубля денег, ни приветного слова на прощание…

Пусть все сгорело, пусть - мне все равно.

Что было - было, прошлое - прошло.

И утром вижу, выглянув в окно, -

На небе солнце, как всегда, взошло.

Темна и холодна в душе зола.

Но дождь пройдет -

Все снова станет светлым;

Моя душа, сгоревшая дотла,

Поднимется когда-нибудь из пепла...

Игорь Грач
Страсти по серому
1

Вот невезуха! Серега Калинкин, мрачный и задумчивый, сидел перед пустой четвертинкой, хмуря густые брови и тяжко вздыхая. Вот попал-то! Живи теперь, как хочешь, вздрагивай при каждом звонке в дверь, в которую, впрочем, один черт уже давно никто не звонит. Не звонит потому, что адреса не знает. А адреса не знает потому что из родного поселка Серега уже две недели как эмигрировал. В город.