Одиночество

(невольное подражание И.Бабелю)

Я поднимаюсь по старым деревянным лестницам двухэтажного дома. Здесь жили мои родственники. Парадная пахнет нафталином и суетой начала 20-х. Не успеваю поставить ногу на ступеньку, она уже скрипит, взвизгивает как ребенок в ожидании порки. В ушах зазвенела посуда, перед глазами засуетились лица. Проснулось далекое детство, обрывками фраз и фрагментами картинок, которые вдруг ожили так реально.

(из жизни курсантов)

В подвальное помещение с надписью "ТИР" ввалился подвыпивший паренек. Сам качаясь, он правой рукой придерживал совсем нетранспортабельную подружку.

- У вас тут из положения "лёжа" стреляют? - спросил он кассира гнусавым козлиным голосочком.

При этом обернулись все посетители тира кроме Ильяса Джамалова, курсанта мореходного училища, который невозмутимо и метко продолжал валить фигуры выстрел за выстрелом.

Обрывки первой истории
Я начинаю принимать очертания тоски, я никак не могу ухватить ту единственную нить, чтобы, наконец, можно было разматываться в обратную сторону. Хорошо помню секунду, когда Нечто вошло в щёлочку, оставленную для прогулок души, но не помню день, скорее всего это было время сна. Потом вернулась душа, но уплотняться ей не хотелось... и она обещала заглянуть попозже, когда я выясню, кто мне всё-таки нужнее... И я начинаю принимать очертания тоски...
Я не искала этого состояния ни себе, ни другим, я искала любви, и никто, очевидно, никто не виновен, что на смену ей пришло Нечто с такими бездонно-глубинными, осмысленно бездомными глазами, глядя в которые хочется принять ванну или, на худой конец, утонуть. Зачем? Затем, что я стала думать не о том, что есть, не о том, что было или будет, я стала думать о ком-то, кого не будет никогда. Это мне известно совершенно точно, этим собственно и исчерпывается лимит известности, то есть, известного. Из остальных вопросов не вытекает никаких, абсолютно никаких ответов, даже не капает. Ощущения начинают наслаиваться, как автобусная летняя пыль, но в отличие от неё несмываемы. Постоянно преследуют касание, ласка чьих-то рук, я не могу вспомнить чьих, но боюсь искать снова, потому что боюсь боли до степени потерявшего кожу, прикосновение боли пахнет чем-то бесчеловечным.

Солнце медленно садилось над бескрайними североамериканскими равнинами. Жара спадала, уходя вместе с днем за горизонт. Только ровное как стрела шоссе, перерезавшее ландшафт надвое, нарушало первозданность этих мест, где даже небольшие городишки, живущие только за счет мотелей, заправок и "макдональдсов", и то встречались редко и казались скорее миражами, чем обиталищем живых людей. На шоссе выбежала небольшая ящерица, остановилась на разделительной полосе и замерла, настороженно вытянув зеленую шею.

Это было 6 октября. Природа предоставила расслабленного настроения бабьего лета ровно в обрез, только для того, чтобы свершилось то, о чем я сейчас пишу, и уже на следующий день погода катастрофически расстроилась дождливым холодом, и заставила нас всех, сидя по домам, пить горячий чай и, зябко ежась, вспоминать блаженство ушедшего вчера лета.

Его зовут Таль... На иврите, между прочим, таль - роса, а таль талим - кудряшки. Он весь такой же, как это слово, мягко, округло скатывающееся с языка, сладкое и нежное, слово-мечта, текущее и пляшущее пузырьками шампанского на губах в предвкушении поцелуя. Имя для эльфа. Возможно, именно от слова "эльф" происходит его другое имя - Эль. Для некоторых эль - это бурный и пенный напиток, отдающий дубовой бочкой и Хайнлайном, для других - буква русского или латинского алфавита, а для меня - "Бог" на все том же архитипическом иврите. Он - мое личное божество. Его настоящее имя такое же мягкое, теплое и вкусное, как и эти, но, если первое имя дается родителями маленькому сморщенному комочку, из которого еще не ясно, что вырастет, то впоследствии люди подмечают самую сущность человека, и имена, полученные во взрослом возрасте, бывают много точнее первоначальных. Можно возразить, что, как вы лодку назовете, так она и поплывет. Иногда так и случается, хочешь сына - победителя - назови Виктором. Однако, иногда такой шлимазл носит гордое имя Феликс или такое чучело оказывается Беллой, что просто диву даешься...

- И вы не хотите исполнить мой маленький каприз?!.. - воскликнула пышногрудая Вероника Прокофьевна.

- Извините, но меня интересовал только ваш позвоночник, - ответил я, на ходу одеваясь, и пулей вылетел из квартиры.

Я массажист по призванию. С детства робел перед женским полом и, если б не моё ремесло, – наверняка стал каким-нибудь серийным убийцей. Я не костолом, а костоправ, но с садистскими наклонностями. От хруста женских костей я испытываю необыкновенное наслаждение, с юных лет моей мечтой было дорваться до женского тела, мять его и мучить. Есть у меня и свои секреты. Обслуживая клиенток на дому, умею находить такие эрогенные точки, что теоретически любая женщина будет моей. Но это теоретически... Дело в том, что наша советская женщина – это особый разговор. “Советская” – означает не национальность, а воспитание. Помню, даже был журнал такой: “Советская женщина”. Дело в том, что нашу отечественную женщину надо просто уметь "раскочегарить". Один мой знакомый на Чкаловском в пляжный сезон делает массаж всем симпатичным девушкам-нудисткам. Причем, совершенно бесплатно, и даже не пристает к ним. Зато они потом пристают к нему...

Читали вы книгу "Обморозки" прекрасного постмодернистского писателя А.Блындара? Даже если не читали, не говорите нет! Вас осмеют, заклюют и забрызгают пеной. Последний "хит" уходящего тысячелетия. Так, вот! Мы, простые провинциальные жители городка Мироновка написали этому человеку, вошедшему в мировую литературу, человеку - всевидящее око. Письмо было примерно следующего содержания:

Знаю, радость моя, всё пройдёт. И это - тоже. Не я такой первый. И последний - тоже не я. Просто мне нездоровится. И пусть поэт Гумилёв называл эту блажь своей Музой Дальних Странствий, я-то знаю, что это всего лишь даёт знать о себе мой странный вирус.



Переболею как-нибудь. Устану, угомонюсь и осяду подле тебя, как навечно ставший к причалу пароход. Мне не грозят ни музейные доки Адмиралтейства, ни вечная стоянка на Невском рейде. Пусть уж лучше буду простым отстойным "тропиком", дающим приют поиздержавшемуся на биче плавсоставу в своих холодных каютах. Парни станут жить со мной всю долгую зиму, по утрам будут ходить отмечаться в своей конторе, будут безбожно экономить на своих желудках, и, проклиная всё на свете, будут пытаться заснуть, не ужинав, натягивая на уши шапки. Один отстойный "тропик" стоит всех кораблей-музеев, и мои парни станут жалеть обо мне, когда меня потащат за ноздрю куда-нибудь в Грецию, на переплавку. И выпьют положенное за упокой моей не увековеченной сухим доком корабельной души, пусть я и был совершенно неприспособленным к длительным зимовкам.

Автор: Егор Поповский

Динь открыл глаза. Веки казались неподъёмными, как будто они были сделаны из свинца. Горизонт пылал, раскрываясь жарким красным цветком над выжженной пустыней, жёлтый песок которой скрипел на зубах и забивался повсюду. Динь встал и отряхнулся. Вынув из рюкзака бутылку с красным вином, он сделал глоток и поморщился: напиток был гадостным и тёплым. Тошнота подкатилась к горлу и вырвалась только что выпитым наружу. Когда судорожные порывы закончились, Динь прополоскал рот от отвратительного кислого запаха и, поправив табличку на могиле рядом с ним, ещё раз перечитал: «Сергей «Живчик» Гаринов, экспедиция номер 7, 7 января 2*** года».
«Живчик умер, видимо скоро и мне, только одна разница – закопать да таблички поставить будет некому, хотя один чёрт, ветер и её унесёт и этот проклятый песок», - думал Динь, сидя шагая полчаса спустя по рыхлому сыпучему грунту. Ветра не было, но зато солнце начинало разгораться, уже наполовину перевалив через горизонт. Пришлось надеть очки, глаза болели острой резью, веки воспалились, и каждое моргание доставляло мучения.

Настал день, когда я с беспокойством обнаружил, что Галка стала прислушиваться к моему мнению.

Поймите меня правильно, двоюродные братья-сестры, общее детство и все такое прочее. Но, во-первых, она была на год старше. В шестнадцать-восемнадцать лет целый год - это непреодолимая разница. Особенно между девушкой на выданье и не служившим прыщавым юнцом. Во-вторых, к черту родственную скромность, - она была красива, как всякая украинская семнадцатилетняя девушка в мае, и воспитана строгими родителями, как всякая борщаговская леди во французском пансионе у Прони Прокоповны.

Для кого Одесса - мама, а для парохода херсонской приписки - похлеще последней жены почившего в бозе отчима. Но фрахтователь наш, делец с подозрительным отчеством Альбертович, чьим загодя наворованным стальным уголком грузились мы в Белгород-Днестровском порту, знать об этом отказывался.

Аккерман приближен к Пирею ровно настолько, насколько удален от областного прокурора. Но Бизнесмен Альбертович непреклонно требовал, чтобы отход на Пирей состоялся непременно с благословения Дюка Ришелье. От морвокзала. От известного всему колонизованному одесситами миру эскалатора, сооружение которого приписывается самому Потемкину. И чтобы оркестр филармонии лабал при отходе "Прощание славянки" на мотив 7.40, а друзья, родственники и соседи рыдали в синие платочки, бросали в воздух чепчики и говорили:

Автор: Елена Мельникова -Фохт



Ночь достигла своей медианы. Лето и шум города, никак не успевающего утихнуть…Лето и ночь, достигшая своей медианы… Лето и три философа, бредущих по мокрому асфальту…
Такие вот дела: блицтурнир жизни. Они вылетели из таблицы участников еще до начала соревнований. Вылетели и пошли. Пошли в ночь, достигшую своей медианы, прошли в лето, обладавшее такими ночами. И удивительно мокрый асфальт, оплакавший сушь этого лета, принимал их шаги как должное: как будто в это лето, именно этой дорогой, именно в эту ночь должны прошагать именно эти ноги, тоскующие по парижским бульварам…
А, собственно Париж был ни при чем --- чистоты хотелось. И она возникла в городе именно в этот миг, после дождливого вечера, и только
До завтрашнего утра.

Автор: asc

"- Интересно, что проще, убить себя или убить Я в себе? Позволить умереть кому-то или убить себя в нём?
- Не знаю, просто попробуй, малыш
- У-б-и-т-ь?"
А.А.

Обязательства почему-то всегда способствуют отсутствию перспективы. Перевязывая ноги, склеивая суставы, обязательства прочно захватывают прервоочерёдность мыслительной деятельности субъекта. Только посредственность может пренебречь отсутствием обязательств. Сугубо личное... Пропусти первый поезд и сядь на второй. Импровизируй. Шаблоны глупы и неприемлемы в здравом незамутнённом уме. Пуля, пущенная по прямой не является приоритетом для ценностной перспективы, её жизнь коротка, слишком коротка. Оценка обстоятельств отнюдь не решающий фактор при выстреле. Пуля умирает раньше, ещё до удара по себе железным молоточком. Вперёд летит опостылевший труп. Движение по прямой... П-р-и-в-и-л-е-г-и-я мертвецов.

Амалия Петровна Жестокова подошла к доске, скривила престранную физиономию, и с явным наслаждением треснула указкой по моей худощавой спине:
– Напиши порядковый номер месяца, в котором ты родилась, – прошипела она, глядя куда-то мимо. – Буквами.
Я написала: «адинатцать».

На самом деле, я очень доверчива. А еще впечатлительна и застенчива до крайности. Отдельные личности, кто половчее, этим, конечно, пользуются, вешают лапшу на бедные мои ушки, отчего торчат они в разные стороны, как ручки тефлоновой сковородки. Вот и теперь: О. говорит, что я непременно должна роман написать. Лучше – два. И пьесу про лесбиянок, потому что так модно. Вообще-то, О. много чего говорит, особенно по телефону. Каждые три часа в его несерьезной голове затеваются грандиозные проекты в области культуры: то театр сочинит, то статью учудит, то директором «Петрополя» назовется. Л. полагает, что если бы О. не было, мы бы его придумали. Весело! Кстати, для этого самого «Петрополя» я и пишу. Пьеса, как видно, не пройдет, поскольку главный редактор и муж по совместительству ужасно боится нехороших слов, коих в пьесе аж целых… Приходится внимать советам О. Но тут возникает вопрос – о чем? о чем писать? Бывший супруг Н. считает, что писать следует о себе. Как Лимончик. Или Рыжий. Но у них-то все хреново было, а у меня – нет. У меня наоборот – все в кайф. Потому что премии дают, в журналах толстых печатают и пьесы ставят. А еще муж любит. Ну, не свинство ли?! Хотя, иногда мне кажется, что терпение его скоро лопнет.
– Ты злая, жестокая, неблагодарная девочка, всякий раз норовишь ужалить, но я все равно люблю тебя! – хнычет К. – Господи, как я понимаю Н.! Ты маленькая, несносная дрянь, используешь людей в своих целях, ругаешь Линду Йонненберг, а сама ничуть не лучше!

Автор: Антонов М

День первый.
Причина возникновения этих строк откроется позднее, а сейчас небольшой экскурс в историю. Новая работа, новые люди, новые амбиции, все это хорошо в плане развития, но почему при этом отпуск приносится в жертву? Итак, при моем испытательном сроке ни на какое море я не еду, но характерно, что при этом не возникает обиды или зависти, хотя вдвоем на море, м-м-м…
Сначала я слабо воспринимал, что (на какое-то время) останусь один, да и событий было так много, что о себе и о предстоящем одиночестве дум почти не возникало. Капризничать было не по-мужски, хотя за день до ее отъезда что-то нехорошее во мне мелькнуло (надеюсь, не заметно). Все-таки человек воспринимает воздействие из вне, хорошее или плохое, вольно или не вольно. Отъезд состоялся, не без ее слез, конечно. Я держался спокойно и рассудительно, хотя первый ком к горлу подкатил еще до электрички. Но трудно себе представить, какие были бы проводы и отдых соответственно, если бы и я распустил нюни.
За субботний вечер «съел» полпачки сигарет. Очень хорошо отвлекает телевизор, а еще лучше компьютер. Заигравшись, лег поздно, около двух часов.

Автор: Ljedo
Автор оригинала: Лёдо Юлия
Цирк играет в смерть.


Юлия Лёдо.


Я обещаю никогда не боятся проходить другой свет. Я больше не хочу возвращаться и вспоминать, что было, потому что ревную себя к прошлому, а это эгоизм...
Я обещаю всегда любить вновь созданное и не отталкивать его. Я клянусь не заболеть родовой горячкой и не задушить творение. Я клянусь в этом всем теням, поселившимся в этой строке, всем доносчикам духовности, живущим в углах бытия, всем лучам масла над моей головой и сферой. Всем, всем, всем… и Вам мой читатель.
Всё! Всё-таки не успела перебежать, и нужно ждать пока проедут. Ждать и смотреть на две поверхности мелководья дороги...Бездна! Все идут, мой свет, и я пойду. Чего же ты лишилась, смерть? Cвоего течения? Нет внимания прохожих, нет мгновений света на дне твоей радужки. Ты ослепла. А не я. Мне больше не страшно переходить дорогу.
--Это, что взгляды мужчин что ли?
--Ай! Это ты!

Экспозиция номер один

Эдуард открыл глаза и увидел над своей головой плывущие одну за другой прямоугольные лампы дневного света. Кто-то хлопал его по щекам, мужской голос из другого измерения кричал: «Работаем руками, работаем руками», чужие лица, троясь, склонялись над ним. Через какое-то время он услышал со стороны свой глухой стон. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только тугая, страшная боль пронзала низ живота.

Когда лампы над головой остановились и на его перевязанную рану опустилась камнем ледяная грелка, он закрыл глаза, и первая, самая страшная из всех возможных мысль пришла к нему в голову.

Вот уже третья осень усыпает мостовые огненным ковром с тех пор, как её развевающиеся на ветру длинные медовые волосы исчезли где-то на другом конце этого длинного тоннеля под названием моя жизнь. А я всё ещё будто наяву вижу, как она независимо и гордо смотрела на меня впервые, и как потом смеялась своим детским смехом, когда я рассказывал ей всякую чепуху, гладя её по бархатной голой спине, и как потом она бегала по моему дому в одной коротенькой маечке, из-под которой уже заметно выделялся округлившийся животик. Как она бегала и смеялась, сама не зная чему, и была счастлива…

Впервые я увидел её в один из самых обычных будней своей однотонной жизни. Мне было уже за 25, и я давно не чувствовал себя ищущим приключений и новых ощущений мачо, как нередко чувствуют себя молодые люди в этом возрасте. Весь поглощённый своей работой, я стал её полным пленником и вряд ли нуждался в каких-то поворотах в своей жизни. Всё шло как шло, и я принимал свою жизнь «по мере поступления», не задумываясь много о том, что будет со мной через десять лет.

Кто-то находит романтику в том, чтобы во время дождя сидеть в машине. Снаружи холодно и сыро, а ты всё это лицезреешь из своего маленького дома, крошечного островка тепла и уюта. На улице непогода, и отделяет её от тебя лишь тонкое, заплаканное дождиком стекло. Но тебе всё ровно, потому что начинает казаться, будто это стекло отделяет от тебя не просто ненастье, а совершенно иной мир. И от этого всего машина становится ещё уютнее и удобнее.

Современные люди во всём в первую очередь ищут комфорт. Да, это возможно — восхищаться дождём, но только в том случае, если находиться в это время в защищённом от него месте, в тепле и комфорте. Так может подумать почти каждый живущий в двадцать первом веке человек. А может и не подумать. Ведь есть множество других вещей, куда более важных, чем какой-то дождь. Например, акции фирмы опять упали в цене, и нужно срочно что-нибудь провернуть на бирже; а партнёр отказывается подписывать договор на поставленных условиях, и придётся в чём-то идти на уступки, так как договор имеет огромное значение… и так далее. Какой тут дождь?.. И без того проблем невпроворот.

Рождественский рассказ

«Ну вот и ещё одной души не стало… — подумал он, с загадочной улыбкой гладя на огонёк своей сигареты. — Вот и ещё одним человеком меньше…» Он выпустил изо рта клуб дыма и посмотрел на часы. Было десять вечера.

— Мне ещё виски, пожалуйста, — сказал он официанту за стойкой бара.

Автор: Лев Жуков

Воистину славна квартира №49!

В каждом городе мира есть такое славное место, о котором знают все местные, на которое с любопытством глядят все приезжие. В Риме – это Колизей. В Москве – это Кремль. В Лондоне – это Тауэр. На острове Крит – это остатки лабиринта. В Мценске – это квартира №49 в доме №34 по улице Героев-революционеров!

Никто из местных обитателей не помнил уже, как ковалась слава этой квартиры. Если бы не обидное прозвище мышастых домиков, составлявших эту живописную улочку, – «хрущобы», можно было бы подумать, что когда-то в этой квартире собирались герои-революционеры, а ещё раньше по мелочному делу забегал какой-нибудь будущий декабрист, а при Иване четвёртом Грозном этот дом один из всего Мценска не входил в опричь, а построен он был ещё при Владимире Мономахе…

Вместо вступления

Вообще-то, заурядным человеком быть легко, гораздо легче, чем незаурядным. Не зря вымерли динозавры и мамонты — жизнь наказала за то, что слишком выделялись. В то время как всевозможные букашки выжили и, уверен, проживут ещё миллиарды лет, незаметно совершая все свои микроскопические процессы жизнедеятельности. Своеобразный закон природы.