Одиночество

(невольное подражание И.Бабелю)

Я поднимаюсь по старым деревянным лестницам двухэтажного дома. Здесь жили мои родственники. Парадная пахнет нафталином и суетой начала 20-х. Не успеваю поставить ногу на ступеньку, она уже скрипит, взвизгивает как ребенок в ожидании порки. В ушах зазвенела посуда, перед глазами засуетились лица. Проснулось далекое детство, обрывками фраз и фрагментами картинок, которые вдруг ожили так реально.

(из жизни курсантов)

В подвальное помещение с надписью "ТИР" ввалился подвыпивший паренек. Сам качаясь, он правой рукой придерживал совсем нетранспортабельную подружку.

- У вас тут из положения "лёжа" стреляют? - спросил он кассира гнусавым козлиным голосочком.

При этом обернулись все посетители тира кроме Ильяса Джамалова, курсанта мореходного училища, который невозмутимо и метко продолжал валить фигуры выстрел за выстрелом.

Обрывки первой истории
Я начинаю принимать очертания тоски, я никак не могу ухватить ту единственную нить, чтобы, наконец, можно было разматываться в обратную сторону. Хорошо помню секунду, когда Нечто вошло в щёлочку, оставленную для прогулок души, но не помню день, скорее всего это было время сна. Потом вернулась душа, но уплотняться ей не хотелось... и она обещала заглянуть попозже, когда я выясню, кто мне всё-таки нужнее... И я начинаю принимать очертания тоски...
Я не искала этого состояния ни себе, ни другим, я искала любви, и никто, очевидно, никто не виновен, что на смену ей пришло Нечто с такими бездонно-глубинными, осмысленно бездомными глазами, глядя в которые хочется принять ванну или, на худой конец, утонуть. Зачем? Затем, что я стала думать не о том, что есть, не о том, что было или будет, я стала думать о ком-то, кого не будет никогда. Это мне известно совершенно точно, этим собственно и исчерпывается лимит известности, то есть, известного. Из остальных вопросов не вытекает никаких, абсолютно никаких ответов, даже не капает. Ощущения начинают наслаиваться, как автобусная летняя пыль, но в отличие от неё несмываемы. Постоянно преследуют касание, ласка чьих-то рук, я не могу вспомнить чьих, но боюсь искать снова, потому что боюсь боли до степени потерявшего кожу, прикосновение боли пахнет чем-то бесчеловечным.

Солнце медленно садилось над бескрайними североамериканскими равнинами. Жара спадала, уходя вместе с днем за горизонт. Только ровное как стрела шоссе, перерезавшее ландшафт надвое, нарушало первозданность этих мест, где даже небольшие городишки, живущие только за счет мотелей, заправок и "макдональдсов", и то встречались редко и казались скорее миражами, чем обиталищем живых людей. На шоссе выбежала небольшая ящерица, остановилась на разделительной полосе и замерла, настороженно вытянув зеленую шею.