Одиночество

Обрывки первой истории
Я начинаю принимать очертания тоски, я никак не могу ухватить ту единственную нить, чтобы, наконец, можно было разматываться в обратную сторону. Хорошо помню секунду, когда Нечто вошло в щёлочку, оставленную для прогулок души, но не помню день, скорее всего это было время сна. Потом вернулась душа, но уплотняться ей не хотелось... и она обещала заглянуть попозже, когда я выясню, кто мне всё-таки нужнее... И я начинаю принимать очертания тоски...
Я не искала этого состояния ни себе, ни другим, я искала любви, и никто, очевидно, никто не виновен, что на смену ей пришло Нечто с такими бездонно-глубинными, осмысленно бездомными глазами, глядя в которые хочется принять ванну или, на худой конец, утонуть. Зачем? Затем, что я стала думать не о том, что есть, не о том, что было или будет, я стала думать о ком-то, кого не будет никогда. Это мне известно совершенно точно, этим собственно и исчерпывается лимит известности, то есть, известного. Из остальных вопросов не вытекает никаких, абсолютно никаких ответов, даже не капает. Ощущения начинают наслаиваться, как автобусная летняя пыль, но в отличие от неё несмываемы. Постоянно преследуют касание, ласка чьих-то рук, я не могу вспомнить чьих, но боюсь искать снова, потому что боюсь боли до степени потерявшего кожу, прикосновение боли пахнет чем-то бесчеловечным.

- Алло,.. Это ты?
- Здравствуй, не ждала?
- Я только что читала о тебе.
- Ты что-то написала?
- Да, очень...
- Что? Не слышу...
- Написала очень о тебе...

Господи, если я в чём-то кощунствовала, то из-за невежества, из-за искания той сути или же плоти её, какую ты мне не дал. Душа мне не верна, получив свободу, она приходит и уходит, а я, что я остаюсь?
Нет, я не люблю тебя, ты будешь рад, что я на собственный вопрос нашла собственный ответ, но не захочешь знать, насколько я хотела сказать обратное. Этот ответ расшатал меня до основания, он лишил меня упоительно счастливого обмана. Откуда мне было знать, что моя правда излишне живуча, что ей дано второе дыхание, во всяком случае, не я его давала.
Я слишком долго была во сне, Нечто должно, обязано было явиться, и вот оно здесь. Естественно, ничто не вечно, меня преследуют только его глаза, не стоны моего обмана, а его глаза, которые изъели всю внутренность пространства, оставшегося на месте моей души. С его глазами мне никуда не уйти, это понятно, они просто могут бросить меня, но это уже Его проблемы, Его мысли, в которых я некоторым образом присутствую... Так может продолжаться долго, если повезёт - всю жизнь...
Но тебя-то я почему не люблю? Потому что нельзя или потому, что люблю? Боже, неужели на собственный вопрос я не могу получить несобственный ответ, хотя бы твой, даже лучше, чтобы твой...

- Ты появился как всегда вовремя.
- Можешь не волноваться, если я появился, то уже не исчезну. Просто наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями, и не грусти, не грусти обо мне.
- Почему ты решил, что я грустила и грустила о тебе?

Господи, не отвечай, потому что грустила и потому, что ты правильно решил, но я уже никогда не полюблю тебя. И ты останешься другим, и я буду другая, и мгновение перечеркнёт меня, потому что каждое мгновение - это потеря, и что будет последней потерей - будет мгновением. Два года спустя лишних звёзд нет, и нет чего-то, что оставлено там, где Два года спустя, даже чуть больше. И небо не пустит нас к себе, а тебе с досадой опустят в руку ключ, чтобы ты сошёлся с мгновением. И ко мне придёт Нечто с солёно-синими глазами, не оставляющими надежды в них утонуть.

ххххх
Иногда всё, что мы творим, исчезает бесследно, а иногда остаётся. Я расскажу себе одну историю, которую мне уже не дано забыть.
Телефонный звонок.

- Да.
- Позовите, пожалуйста, Сергея.
- Вы не туда попали.

Нахальный голос считает, что он попал именно туда, если какого-то Сергея нет, предлагает начать его поиски под кроватью, куда очевидно я спрятала его друга. Для моего сегодняшнего настроения это вполне слишком.

- Во-первых, его здесь нет, а во-вторых, ищите сами... Брошена трубка.

Снова телефонный звонок.

- Девушка, а Вы давно здесь живёте?
- Да, давно.
- Странно, он мне ничего о Вас не говорил, интересно, как Вас зовут?
- Это не имеет значения.

Дальше этот тип начинает оживленно издеваться в пределах своего остоумия, считая, что я упорно не хочу позвать к телефону Сергея и не объясняю, лучшему его другу, что же я делаю в его якобы квартире...

- Тогда давайте познакомимся.

Трубка снова брошена. Третий телефонный звонок.

- Я больше не могу, как же Вас зовут?
- Света...
- Странно, у Вас такой голос...
- Какой же?
- Голос тридцатилетней женщины-
- А вы нахал...
- Нет, что Вы, это был не совсем удачный, но довольно пикантный комплимент. А сколько Вам на самом деле?
- Семнадцать с половиной. И думаю, что было бы хорошо, если и Вы представитесь тоже. Ну и как же Вас зовут, Вы мне сегодня скажете или нет?
- Нет, но как-то общаться всё равно нужно будет...
- Вы это серьёзно?
- Вполне. Так вот, общаться как-то нужно, а без имени вроде и неудобно, хотя скоро будет Новый Год, тогда зовите меня просто Дед Мороз...
- Вы и подарки мне дарить будете?
- Ну, о них не беспокойтесь.

После этого разговора прошло много-много дней, наверно больше, чем 777, не считала.

- Ты был с ним при этом разговоре?
- По-моему да, впрочем, я точно не помню.
- А я помню, помню, что с тобой мы разговаривали уже через неделю. Как вы все-таки быстро со мной подружились.
- Прекрати, разве дело в этом? Разве это для тебя так важно?
- Да, очень.
- Ты жалеешь, что я появился в твоей жизни? Хочешь, чтобы я исчез, чтобы меня больше никогда не было рядом?
- Невероятный вопрос, только ты мог задать его. Я всего лишь тоскую о том, словом, обо всём том прошлом, где ничего не измерялось, не было известно, а было так прекрасно. Понимаешь, я никогда не смогу забыть ночь, когда мы решили спрятаться от всех на совершенно случайно попавшейся, но удивительно чудной звезде, ты помнишь это?
- Да, конечно, помню, почему ты решила, что я могу или хочу что-то забыть.
- Не знаю, помнишь ли ты, как дарил мне всё, всё, что я только могла придумать в эту ночь, всё, что я пожелаю. У меня были распущенные длинные волосы, гораздо длиннее, чем сейчас, которые укрывали нас полностью. И ты целовал безумно меня всю, начиная от кончиков пальцев на ногах и, доходя прямо до меня, совершенно позабыв, что мы обязаны вернуться на землю. А я только прижимала трубку ещё ближе, свернувшись калачиком возле телефона, и исчезла, чтобы безумствовать на нашей звезде. Наверно больше такого, вернее таких звёзд, я не найду ни с кем на свете.
- Зачем ты так?
- Не бойся, я уже не о нас.
- К сожалению, я давно выбрал свой путь...
- Я знаю, ты можешь не напоминать об этом, потому что мне больно. Иногда кажется, что одной этой ночи, когда мы даже не могли дотронуться друг к другу и только прижимались к телефону, с лихвой хватило бы на всю жизнь. А иногда эта ночь кажется почти несущественным эпизодом в моём несущественном существовании. Ты бы пожелал встречу с собой своей дочери?
- И да, и нет. Скорее, больше ?да¦, чем ?нет¦.
- Почему же ?нет¦ тоже присутствует?
- Много беспокойства.
- Ты ошибаешься.
- Зачем ты спрашиваешь об этом?
- Почему я не твоя дочь... Скажи, а ты когда-нибудь был сам Дедом Морозом в ваших телефонных и не только играх?
- Ты постоянно спрашиваешь о каких-то ненужных вещах, но я отвечу, похоже, Дед Мороз явился целиком продуктом его воображения.
- Он отдал меня тебе из-за нехватки терпения на столь долгий телефонный сюжет или ты просто терпеливый охотник?
- Ты иронизируешь, дорогая?
- Пожалуй, да. Знаешь, извечная женская сущность переполняет меня, и ей понадобился выход. И вообще, прости.
- За что?
- За столь долгий путь.
- Ты же знаешь, он был прекрасен.
- Не знаю, может быть, может быть всё...
- Нам пора, я провожу тебя?
- Да, да, я же умру без тебя.
- Зачем ты так, ты в чём-то раскаиваешься? Тебе это совершенно не нужно, забудь в конце концов, всё - всего лишь сон.
- Не знаю... не знаю, что мне нужно. Я больше, наверное, не буду.
- Что ты не будешь?
- Ничего не буду.

Двое поднимаются со скамейки, потому что холодно, потому что пора, потому что дождь. В глазах у неё большие, яркие, но падающие слезы, и чуть-чуть дрожат губы.

- Послушай, я обязательно позвоню тебе.
- Я знаю.
- Я очень скоро появлюсь и вообще помню наизусть твой номер.
- Я думала, ты его забыл.
- Ты несправедлива ко мне.
- Да.
- Что да?
- Да, я к тебе несправедлива!

Трамвай, потом автобусная остановка-

- Поцелуй меня, пожалуйста.
- Конечно, я поцелую тебя, но мы ведь ещё не прощаемся, ещё не пришёл твой автобус. Ты ведь любишь меня?
- Нет, не беспокойся об этом, вот и подошёл мой автобус.
- Счастливо!

Какой-то мужик в очках ногами забаррикадировал проход.

- Разрешите пройти?

Разрешил. Уже совсем поздно, давно пора домой, а вот и он дом.

- Извини, что задержалась, концерт начали на целый час позже, я сегодня очень устала, ужасно хочется спать, мы поговорим завтра.

И все мы спим или делаем вид, что спим. Пусть же явиться врач под псевдонимом "Спокойной ночи" и даст мне снотворное из снов, потому что исчезает всё, что мы творим, исчезает бесследно, а иногда остаётся...

Лампа.
А что же, в сущности, происходит? Крошево из ничегонепроисходящего? Или болезненное ощущение "ничего вокруг"... Мне трудно объяснить смертность событий и исчезновение вдруг того, что ещё минуту назад гладило по голове. И я не хочу ничего объяснять - знание не приносит чего-либо кроме знания, знание - это константа, оно не изменяется ни при сжатии, ни при расслаблении. Со мной может что-то происходить, и я буду знать, что происходит, но не смогу ни изменить, ни предотвратить это, - оно не изменяется, а происходит. Где мой предел, нет, это не "куда умереть", а предел, который предвкушает моё тело вместе с головой, как маньяк в лифте свою жертву. О чём я могу говорить с моим пределом?.. о моём неприхождении к нему, но это будет ложь, так как есть знание.

- Потуши лампу, пожалуйста, потуши её. Я пришла к тебе, мне не нужен свет.

Она зябко съёжила плечи и попыталась раствориться в кресле.

- Почему ты решил умирать сейчас, я не хочу этого, я люблю тебя, понимаешь, и я хочу, в конце концов, чтобы ты был! Ты знаешь, я недавно перечитывала свои в старые тетради, оказывается почти всё там написано о тебе. Я любила тебя...
- А сейчас?
- Сейчас нет.
- Но ведь ты пришла ко мне, а не к лампе.
- Во-первых, это не твоя лампа и не твоя квартира, а во-вторых, мы знаем друг друга целую вечность. Когда я начинаю вспоминать, мне хочется плакать, понимаешь, я проиграла.
- Поэтому мы снова встретились в этой жизни?
- Если бы я знала, что после нашей встречи мне будет так трудно думать о нём, я никогда бы не пришла сюда снова.
- Ты все ещё ребёнок... глупый, беззащитный ребёнок... Мой малыш...

Лампа зачем-то начинает мигать, а потом засыпает, её никто не просил об этом, разве что в самом начале, но она поняла, что так будет лучше для всех.

- Я умру сегодня без тебя...
- Я хочу, чтобы ты умер.
- И тебе не будет жаль?
- Я люблю и хочу, чтобы ты умер. Я люблю тебя, я не могу без тебя, этого
не стоит говорить вслух, это вообще нельзя говорить, но может быть именно в тебе основная часть моей потери.

Он пытается выпить её губы, чтобы она могла молчать и вдруг замечает полное её отсутствие, потому что снова зажглась лампа, и даже заиграла музыка. Она снова сидит в кресле, зябко поводя плечами, и умоляет потушить лампу.

- Мне холодно, ты не сделаешь нам чай?
- Послушай, мы только что были здесь?
- Что ты имеешь в виду, мы ведь только что вошли сюда?
- А до этого мы здесь были?
- Ты, судя по всему, да, а я нет.
- Ты ничего-ничего не помнишь, что сейчас было? Ничего?
- Я уже забыла, потому что мы только что пришли.
- Я сошёл с ума?
- Нет, ты никому и никогда не делал больно.
- Объясни мне одно, ты помнишь меня?
- Почти нет, потому что хочу забыть, но забыть невозможно, вот я и стараюсь, но кажется бесполезно....
- Милая-милая, ты моя милая.
- Я не твоя, а его.
- А кто он?
- Он истопник, он мной себя растапливает.
- Что это значит?
- Это значит, что он выдавливает из меня меня и пользуется этим, чтобы наша любовь не погасла, он бросает меня в неё, и она продолжает гореть.
- Тебе больно?
- Очень, как будто вырывают сердце без наркоза.
- Но почему ты с ним?
- У меня больше меня не осталось, я опустела, только какие-то предметы перекатываются из угла в угол, как при большой качке, кому я теперь нужна...
- Мне.
- Потому что умираешь. А я хочу уйти от тебя, помоги мне, иначе лампа снова потухнет, ведь я люблю тебя. Я не могу забыть. Если бы у меня был воздушный шар, я забыла бы тебя обязательно, на нём я не смогла бы дотянуться до тебя... Но его нет, он лопнул, не родившись, а есть только эта, незнакомая мне лампа, которая закрывает на всё глаза, когда её не просят. Но сегодня мне не нужна твоя ложь, сегодня я сумею заблудиться сама.
- И что ты сделаешь потом?
- Потом, когда приду домой, я позвоню ему...
- Ты с ума сошла, не делай этого!
- Ты не понял, ребёнок во мне давно умер, я позвоню ему и скажу, что люблю безумно и повторю это много-много раз, потому что сегодня на растопку ушло самое последнее из того, что еще было, и больше ничего не осталось-

И лампа послушно ушла в себя, наслаждаясь полной темнотой.

- Ты ведь помнишь меня, правда?
- Да.

ххххх
- Слышишь, за окном дождь? Это мои слезы, это я плачу. Где ты, ты слышишь?
- Зачем ты опять спряталась, если я уже позвонил.

Да, да, безусловно, мы давно знаем, что наши свидания - это неестественно, это прыжок из собственной совершенно отдельной жизни, прыжок в пустое пространство, где никого нет, где даже времени нет, то есть по возвращении оказывается, что прошло уже чёрт-те сколько часов, а там стрелки на циферблате просто замерли сладострастно.
Но сегодня это было слишком. Я поняла, что не люблю, что чувство, которое у меня было - это боязнь остаться одной и не больше. Трансформация в счастье произошла нечаянно и, оставаясь хрустальной трансформацией, свалилась со стола. О чём же мне было думать, как не о том, что сил на новую трансформацию нет, тем более, на такую красивую, в лучшем случае, это будет глиняная тарелка, но не хрусталь. Да и адрес забылся сам собой, телефон ещё раньше. Хорошо, что я люблю спать, а если бы у меня была бессонница?
Итак, определение сегодняшнего состояния: как мне странно, ещё жива, несмотря, что всё из стекла, не смотря, что просто сползла со стены на пол. И как странно, за поворот не уходит никто, не зовёт, если что-то ещё живёт, то уже недвижимо... Из понятия - рама слов, в миг проклятия на засов и глаза, и, конечно, души. Из автобуса прямо в сон, сквозь деревья и ветви рук, сквозь обрывки лет на трон - ничего не видеть, не слушать.

ххххх
Пароходный гудок, я подумала, что он возвещает о моём прибытии из собственной петли, но нет, я ошиблась - это был сон, сон о пароходном гудке... И снова дни закружились в почти бесцветной карусели, в старом знакомом аттракционе.

- Ты можешь сказать, что ты хочешь в жизни?

И я начала быстро идти, бежать, причём без какой-либо надежды света в кромешной темноте. Очертания этой темноты пугали меня невероятно. Нет, я не знала чего хочу, судорожное перебирание в памяти чужих слов не принесло ничего, кроме страха, господи, я даже не знаю, что хочу. Может быть славы? А зачтем собственно? Чем могут обернуться наши с ней объятья? Oна уверена в себе, она сияет, она напориста и беззастенчива, а я даже не знаю толком нужна ли она мне. А может быть любви? Да-да, я хочу настоящей любви, но почему же сразу после рождения я вижу её странные, бессмысленные похороны. Я боюсь смерти и не хочу любви. Тогда денег, конечно денег! Хотя в моих руках, они почти мертвы без любви и без славы...

- Я не могу тебе ответить...
- Даже не сомневался в этом, потому что ты слишком усложнила себе жизнь.
- Очевидно, я знаю это...

Соревнования с душой не получилось, всё это с самого начала было обречено. Мы прыгали с ней под сеткой как две дурочки, стараясь перепрыгнуть одна другую, а мяч оказался в противоположном направлении. Но мне не легче от этого знания, пожалуй, даже прыгать впустую было намного проще. Но иногда мы, к сожалению, всё-таки одеваемся в расслабление и тогда можно сказать то, что не нужно говорить ни себе, ни вслух.

- Ты очень изменилась.
- Я уже давно пришла к этой мысли. Но знаешь, лошадь делает рывок, выигрывает забег и возвращается к месту старта, как будто и не бежала, только она становится чуть старше, чуть умнее и чуть более уставшей. Я вижу всего лишь очень близко, в далеко я больше не могу верить.

Итак, я снова делаю обход своего уютного обиталища. Спасибо, более, чем искреннее спасибо, что моя личная, дарственная петля не имеет привычки катастрофически уменьшать свой диаметр. При осторожных незаметных движениях, терпеливых поворотах головы есть надежда дожить до положенного срока. Но иногда невыносимо хочется подёргаться, забыть, где ты находишься, убежать, в конце концов! Тут же являются дежурные по четвергам жизненные планы - было бы желание, и всего можно, нужно достичь! В этом случае лучше всего попытаться уснуть, тогда жёлтый обруч, прижимающий лоб к головной боли, сам скатится во сне, а планы пойдут терзать кого-то другого.
Но ведь я совсем мало видела, жила, я не хочу о многом догадываться и знать, я хочу ошибаться, чтобы искать, а не разбиваться в запрограммированной мазохисткой ошибке. Господи, я не хочу чужих губ и чужой ночи, тогда я прохожу свой круг в два раза быстрее. А моя петля даже не шевелится от лени и только томно шуршит о всеобщей людской глупости и неблагодарности. Но я уже не глупа, если с душой мы прыгали, неважно куда, то с петлёй, надёжной её заместительницей, я тоже лежу, лежу так, что в один прекрасный момент миг становится непонятно - то ли я в ней, то ли она во мне...
И снова сон... и снова пароходный гудок...

ххххх
Я не знаю, хочешь ли ты чувствовать вместе со мной, полагаю, что нет. Но ослепление приходит только после действия, иначе я не погрузилась бы в тебя столь непоправимо сильно. Вершина... я не умею плавать и не могу больше стоять на цыпочках, захлёбываясь.

- А был ли ты когда-нибудь, ответь мне, был? Ты будешь жить 51 год, я буду ждать этой даты с тоской, не уходи без меня.

Легче всего отключиться в такси, в часов 12 ночи. Водитель думает, что ты просто не в состоянии разговаривать после чудного свидания, и если он человек душевный и женатый, то с расспросами приставать не будет. Можно совершенно спокойно, забившись в угол, уткнуться в окно, рассматривая дорогу, как нечто не виданное ранее. Хотя, если водитель другого плана, к тому же полуженатый, то в этом временном отмирании придется себе отказать. Если же состояние неженатости будет уж очень ярко, то нервы, потраченные на поддержание очерченного и заставляющего надеяться разговора, никто тебе не оплатит. Да и быстро сказанный по вдохновению чужой телефон тоже требует определённой закалки.
Поэтому я уеду от тебя на автобусе, слава богу, что у тебя, кажется, нет денег на такси.

- Ты мой должник, за тобой роза, правда?
- Правда, роза за мной.
- Какое счастье, что ты мой должник...
Почему мне решительно почти всё равно, что ты не будешь появляться долго, месяц, а то и больше? Потому что ты, в конце концов, появишься...
- Я просил бы тебя не преувеличивать и не фантазировать...
- Ты хочешь, чтобы я сказала...
- Да, я хочу, чтобы ты это сказала.
- Что всё на свете было давно?..
- Да.
- Что мы нечаянно встретились в этой жизни и мимолётно задели друг друга? руками сейчас, как слепые...
- Я имел в виду, что мгновения не стоит проектировать на всю жизнь, даже самые светлые.
- Это мгновение вошло в меня и осветило изнутри, ты ничем не сможешь его вытравить.
- Глупенькая, ты должна, наконец, учиться жить, самое лучшее, если бы отдавала эти минуты как жертвоприношения своему будущему или прошлому,
- Оно у меня одно, и я никому его не отдам.
- Напрасно...
- Ты мой исповедник, ты знаешь обо мне всё, от тебя я ничего не скрывала. Я никогда не забуду тебя...
- Мне было бы неприятно, если бы это случилось...
- Нет, подожди, выслушай меня, ты заполняешь полки своего "я", своего тела предметами, людьми, но настолько вплотную, что не оставляешь ни одного миллиметра, чтобы дышать. И я не заслужила даже щёлочку, где могла бы приклонить голову.
- Ты упрекаешь меня?
- А ты сейчас ответишь, что ничего не обещал, но я упрекаю тебя в том, что ты не можешь и уже не сможешь никогда ничего обещать.
- Мне нечего ответить.
Прости, я очень хочу твоего нежданного появления или звонка и злю, чтобы ты мог прийти и ответить...

ххххх
Переступив порог, я сразу упала в покрытое толстым слоем ила, мягкое дно чужой постели. И тут же где-то за спиной затрепетала музыка. Это было что-то бесчеловечно медленное, зовущее остаться наедине с кем угодно...
Главное не включать свет, чтобы потом не испытывать угрызения совести. Зачем я здесь, в этом ограниченном пространстве, в этой комнате, которой не может или не должно быть, комнаты, из которой я выйду другой?
Проснувшееся одеяло неожиданно бесшумно прыгнуло мне на плечи и шепнуло: "Я тебя не выдам." Предположим, оно действительно меня не выдаст, а все остальные, неужели они тоже будут молчать, и кто даст мне эту гарантию?
Гарантий никаких, любви... тот, кто отвечает за земную любовь, похоже, в однодневном отпуске, осталось одно колеблющееся притяжение... В нём нет чётких очертаний лица, но зато отчётливо слышно окружающее меня твоё дыхание.
Я же знала и знаю - это свяжет не тебя, так меня, что в сущности не так уж важно, и притяжение, оставшееся нам из всех земных чувств, будет наиболее сильным из всех земных чувств. Грубые слова, обиды, слезы - обёртка, а внутри - нескончаемое притяжение.
Я не в твоём вкусе, пропорции не те, а твоё лицо нуждается в имидже, но все эти неувязки намертво соединяет притяжение, дай бог ему здоровья.
Я была не с тобой, ты не мой, я чужая, и зачем этот миг нам себя обнажает...
Да здравствует концепция мгновения, снимем с себя последнюю нижнюю рубашку, ухватимся в последнем прыжке за N-ое мгновение и не будем разжимать зубы... искривлённая челюсть будет компенсироваться твоей слепой нежностью, твоей, с общеобразовательной точки зрения, неразвитой нежностью, которая не знает алфавита и соответственно не знает ни одного имени. Хорошо, что имена всё-таки повторяются. Процент попадания = радости обладания, я подарила тебе формулу любви бескорыстно.
Нет, не уйду отсюда, не хочу, я дождусь хозяев и попрошусь жить у них под кроватью. Мне не будет мешать скрип, он будет меня убаюкивать, ведь я буду представлять, что они создают маленькую девочку, у которой никогда не будет моих проблем...

ххххх
- Ты, кажется, скучаешь со мной?
- Нет, нет, я просто ни о чём не спрашиваю тебя...

Я всего лишь знаю, что мы куда-то далеко едем, насколько далеко может быть в моем представлении. Я всего лишь знаю, что ты увез меня, что ты боишься и одновременно ждёшь, что я произнесу тебе какие-то слова признаний, упрёков, но я скажу всего лишь часть ожидаемого и тебе полегчает, а главное, тебе не будет со мной тяжело.
Если хочешь, то ты ничего не значишь в моей жизни, но ты ведь этого не хочешь. Мало того, ты слушаешь мою ложь и благодарно целуешь меня. Я любила тебя, ведь это не мало, правда? Теперь я люблю или не люблю другого человека, но причём здесь ты?
Почему я рядом с тобой, - мы оба знаем: ты не можешь не позволить себе вырвать из наших расходящихся жизней несколько часов, так называемых мгновений, ради этого ты даже можешь потерять голову и совершить что-то безумное... но и я хочу тебя, и это наверное страшно для нас обоих, так как звучит уже не банально, а откровенно настолько, что ты начинаешь чувствовать ответственность за меня.
Если бы ты смог остаться с моими размышлениями после истечения мгновения, ты бы больше не выкраивал эти минуты, ты бы судорожно законопатил все свои щели грудью какой-нибудь очередной интересной женщины, чтобы не видеть и не помнить...
А потом ты украдёшь целый день, целый сегодняшний день, чтобы с яростью получаемого наслаждения оставить на моей шее следы укусов... Поэтому не беспокойся, что я ни о чём не спрашиваю, мне сейчас далеко не скучно, уверяю тебя.
И после паузы: "Если можешь, поезжай быстрее."

ххххх
Это всего лишь невероятно и всего лишь не нужно, хотя кому-то из нас остро необходимо...
Весь день что-то предвещал и состоял из ожидания, вечер и третья часть ночи дали всё, что предвещал день, но бесследно исчезла надежда, не оставив даже следа прозрачности. Ничего нет или не было, не важно...
Ты почти всегда в темноте, я тебя не помню ни до меня, ни после, изредка помню глаза - горящие, нежные, умиротворённые, успокаивающиеся и наконец, спокойные, остальное в темноте...
Интересно, я у тебя есть или меня никогда не было? Часто испытываю жуткое раздражение от рабочих телефонов, но и их у меня давно нет. И хорошо, что нет: вечер - сбывается ожидание, мы быстро едем, а не целуемся в старой запыхавшейся машине. Значит, ты меня увозишь, похищаешь, чтобы погрузить в состояние мимолётности, в горло нескольких мгновений... а потом ты вернёшь меня на место, привезёшь и оттолкнёшь на место, на моё, кажется...
Подожди, я не грустная, но пожалуйста, оставь меня на полпути - в бездне. Оказывается как просто: место-мгновение, а посередине - бездна, самая простейшая схема. Как же мы в ней циркулируем, всё время норовя перепрыгнуть через неопределённость бездны, где дымятся одни ощущения...
Нет, нет, пожалуйста, не уезжай... практически эти слова нереально сказать вслух, иначе до мгновения будет как до Луны. И спросить тебя... лучше не надо...
С возрастом, в середине молодости, то есть по моему определению - в бездне оставшихся ещё ощущений, я пришла к циничному понятию влюблённости - это незнание, доходящее до идиотства, а кроме того и нежелание знать. Исходя из этого, я не знаю где, когда, как и зачем мы снова будем вырывать мгновения из вечера-ночи-дня... и не хочу знать, не желаю... хотя ты говорил, что всегда со мной, как только начинает плакать дождь, но основная прелесть в том, что мы не знаем, когда снова заплачет дождь...
Мы возвращаемся без двадцати час или уже без четверти час, собственно это не так важно, мне нужно быть дома в одиннадцать вечера. Этот чудом сохранившийся белый пароход - твоя послевоенная "Волга", и это вновь удавшееся похищение - это всё уже было и ещё есть. Я хочу раствориться в ночь, я люблю бездну.
Мне тяжело поднять глаза, они не раскрываютcя из-за твоих рук, ты оказался не-удачником, я оказалась не-любовницей. Я беспричинно ревнива, а моя совесть страдает хроническими приступами удушья, господи, оставь меня, я так одинока. Я знаю, знаю, что могу любить по-настоящему, я уже люблю, не терзай меня.
Отсеки, и я всего лишь упаду, получу сотрясение мозга и смогу что-нибудь забыть, что-нибудь, что даст мне повод забыть и всё остальное, то, что я забыть почти не в силах.

ххххх
Сначала я с трепетом и внутренней счастливой дрожью ждала твоего звонка, зачёркивая каждый час, но веря, что завтра, конечно, завтра, как же я могу ошибиться... именно завтра раздастся этот долгожданный и кошмарный звонок, который сразу прибьёт меня к твоим ногам, лишь при первых звуках твоего голоса...
А потом как-то одну минуту вдруг перестала ждать, нет, не отчаявшись, не воинствуя, просто я перестала ждать. Пережив, я в скором времени поняла, что это не самое главное, главное было моментальное образование пустоты после исчезновения ожидания. Это не потеря тебя - ты никогда не был моим и не будешь, ты мной, если так можно выразиться, необретаем, несколько мгновений-осколков не в счёт. Я ощущаю образование этой пустоты физически, то есть она настолько продуваема ветрами и просматривается со всех сторон, что мне холодно и начинает бить дрожь. Я не люблю тебя. Во всяком случае, когда ты спрашивал, то я отвечала "нет" и не лгала. Но теперь эту исповедь-письмо я все время хочу перетащить в плоскость рассказа тебе о тебе своими влюблёнными глазами, значит моя нелюбовь - ложь? Значит, я люблю тебя? Вообще-то смешно, я спрашиваю тебя по привычке, зная, что ты попытаешься понять и обязательно что-то ответишь. Но здесь, мой исповедник, твой ответ ясен ещё до вопроса, ты ответишь из меня, ты ответить мною, моими строчками: "Слишком другая твоя дорога, слишком другая, увы, не со мной..."
Дура я была, я не смела этого писать, конечно, ничто не могло бы измениться, я помню, только не напоминай, умоляю, но тогда я была всего лишь влюблена, а сейчас хочу рассказать тебе о тебе своими глазами.
Я знаю, что ты можешь вернуться к любой своей женщине, наверное, к их числу присоединилась и я, но мне от тебя ничего не надо, я не жду... я совсем уже давно не жду твоего звонка...

Обрывки второй истории...
Страшно стоять перед телефоном на коленях, как перед понятием, как перед собственной идеей, но, нет, я не международная террористка, я незначительная телефонная хулиганка, готовая потревожить тебя в любое время дня и ночи, чтобы слушать как ты сердишься и неметь от счастья, обретая твой голос.
Твоё имя не даёт мне спать, оно переворачивает меня с боку на бок или ревниво смотрит в глаза так, что я начинаю жмуриться. Каждой мыслью, случайно зацепившейся за мои извилины, я спешу поделиться с тобой.
Наверное, конечно, я несколько преувеличиваю, что могу проникнуть в тебя, да ещё и со своими опущениями, они громоздки, как старомодная мебель и имеют привычку заставлять наши отношения, тесновато... а жаль...
Ну невозможно прийти к тебе без них, без того, что чувствую, а если и оставлю всё это за дверями, нам придётся постоянно перестукиваться.
Знаешь, на бумаге получается одно: "люблю" - неясное, суеверное слово, оно заслоняет всё, просто-напросто мешая говорить дальше. При любом естественном вопросе к этому слову, оно не удосуживается давать какие-либо комментарии, объяснения, а неумолимо пишет себя на бумаге. Почему это? ЛЮБЛЮ! Вот, видишь, что я говорила.

ххххх
"Ты так жесток в своём исчезновении...", - прошептали чьи-то губы в телефонную трубку, и из глубин послышался тяжёлый вздох...

- Что ты сказала? Я не услышал, повтори.
- Нас разъединяют...
- Не выдумывай, лучше говори внятно.
- Нас разъединяют чьи-то руки, я чувствую, что меня оттаскивают от тебя...

В трубке неожиданно появляется противный писк, а потом длинные тоскливые гудки. Через две минуты звонок.

- Я испугалась, что ты ушёл и не перезвонишь... с тобой ничего не случилось?
- Ты всё время только и спрашиваешь об этом. Ты что, хочешь, чтобы со мной что-то случилось?
- Но ты же прекрасно знаешь, что я просто не могу хотеть этого... и либо притворяешься, либо пытаешься отбросить мои слова...
- Куда?
- Наверное, от себя. Иногда ты бываешь совсем чужим, я не узнаю тебя, но какой-то поворот головы, жест возвращают меня к тебе уже на полпути ухода от тебя... А иногда ты невольно до боли родной, я бросаюсь, чтобы вжаться в твоё тело, но ты можешь оттолкнуть тем же жестом или словом. Отчего это?
- Ты хочешь со мной поссориться.
- Нет, наоборот, мы же должны когда-нибудь понять друг друга.
- Я перезвоню тебе завтра.
Трубка снова издаёт свои тоскливые гудки... Нас разъединяют ...нас разъединяют...

ххххх
Что-то невысказанное, ненайденное, застрявшее в горле, мучает и волнует меня. Мучает своим каждодневным упрямством, но каким-то образом оно влияет на нас, притягивая и отталкивая одновременно.
Эти растёкшиеся по бумаге слова вряд ли смогут объяснить мою ополоумевшую тоску по тебе. А предстань она в человеческом образе - это была бы ни жена, ни любовница, а какое-то бесполое исстрадавшееся существо.
Какая тонюсенькая паутинка под твоими глазами, под теми невероятными глазами, заставляющими делать всё ради тебя, а значит, получается и для меня.
Тоска по тебе и любовь к тебе - двоезначное слившееся понятие, которое стремительно вползает на последнюю ступеньку сознания, а дальше либо прах, либо небо. Сколько всего разного, всевозможно удивительного существует между этими понятиями, но все эти внутренне-средние ощущения потеряли для меня свою ценность и представляются более, чем серыми.
В отношении тебя я мыслю сегодня чёрным и белым или черно-белым полосатым, а внутреннее становится болью второстепенной, с невозможностью высказывания в словах.
Но если за горизонтом вдруг появится даль - у меня появится надежда, а если появится надежда - я смогу жить. Дело ведь не в том, что в некоторых точках существования жизнь становиться напрасной, нет, просто доходя до такой точки, надеешься только на появление дали, упав в которую, можно передышать наступившую точку напрасного существования, и переждав свой уход, подняться, чтобы ползти, идти, бежать до следующей точки. В чём смысл? В дожде, который вымывает эту точку из окружающего, в дожде, ведь он плачет вместе со мной.

ххххх
И чем больше тебя нет, тем солонее пустота твоего отсутствия, если раньше я пыталась хоть чем-то заполнить её, бросая в эту пасть всё, что попадётся под руку - слезы, проклятия, сны, несовершенную, рвущуюся близость, свои письма, утро, в которое я просыпалась раньше тебя, чтобы умирать от одиночества... Но теперь пустота стала более ранимой, даже нежной, пустота твоего имени, которая мне верит и которой я лгу. Лгу потому, что мне нечего больше бросать в неё, у меня ничего не осталось, есть только я и голая комната (мой диван не в счёт, он ей нужен), голая комната, в которой не на что стало молиться...
Трагизм обосновался в круге, в кругу знакомых людей и предметов, от перестановки и перетасовки и тех и других этот круг не изменяется ни в диаметре, ни в сути, суть - непредотвращение... Как непредотвращение понедельника в начале недели и грязного языка слякоти на белых сапогах ...
Мой телефонизированный бог - твой голос низвергается на меня и прижимает к земле, тело превращено в струну, которая твоя.
Но, увы, чем больше тебя нет, тем быстрее пустота приходит к осознанию одиночества, стремясь дотянуться до него, чтобы выжить.

Мысле-раз.
Страдания - крест человеческий. Но одни делают вид, что не замечают их, а другие выписывают их с неба и замаливают свои грехи за эти же страдания.
Непостижима жизнь человеческая, смысл в бессмыслице, потому что счастье - это высшая бессмысленность. Не мещанское, конечно, а островное или с камином. Почему же я так страдаю перед зеркалом? Счастье не бывает вечно, кроме экстрахронических случаев, но одни не думают об этом, а другие всю жизнь не могут избавиться от этой блуждающей мысли. Вот эти, последние, и едят счастье кусками, торопливо глотая, одновременно боясь подавиться и употребить всё. В результате не остаётся ни крошки, а вместо счастья - убийственная мысль, что ему всегда приходит конец.
Исходя из вышесказанного, Саша, я боюсь тебя...

Мысле-два.
То ли биополе у тебя такое сильное, то ли я такая слабая. Пытаюсь себя убедить в чём-то, уверить, но страшно. Маленькая глупая Ассоль, чьи алые паруса - уплывающие дни.
Когда-то бог мне подарил меня, и я была довольна, но я, возвращая эту жертву, я остановилась на полпути, и ты виновен в этом, ты... Все мои чувства до тебя вдруг потеряли свой, как мне казалось, особенный смысл. Опыт остался только в жестокости и в стремлении к чему-то другому. Я вернусь и начну признаваться тебе в любви... и ты этому верь, в этом моя безвыходная правда. Конечно, ничто и ни к чему тебя не обязывает, я может, дам тебе почитать, а может, и нет, всё зависит от того, каким я найду тебя, когда вернусь, если найду вообще когда-нибудь. А что делать дальше не представляю. Легче, если бы я притворялась, но... ты уедешь, а я останусь и буду снова биться о ровные стены, набивая новый знакомый опыт, к сожалению, иного выхода, кажется нет.
Я долго пыталась уйти от этого чувства, кроме одного случая, заменяя его суррогатом, принимая даже суррогат всерьёз. А теперь? Господи, ну в чём я провинилась? Тебе просто скучно, я понимаю, и моя глупость хоть в какой-то мере может тебя развлечь. Эта убийственная мысль уселась рядом со мной, и, понимаешь, нахально улыбается. Говорить, внушать ей, что она лишняя совершенно бесполезно.
Ты сейчас идёшь смотреть наш популярный сериал, а я жду, и так душно, что домашний халат становится второй кожей, постепенно в меня врастая. Сижу и перебираю весь свой гардероб, чтобы тебе понравиться. Для меня теперь существует только твоё мнение. Увы...

Мысле-три.
Ночью поездом ехать очень красиво, хочется выпрыгнуть в окно и бежать на Луну, кстати, окно не открывается. А на Луне я бы танцевала. Небо серо-синее, как будто хочет расстаться само с собой, но небо-то вечное, а я уеду когда-нибудь куда-нибудь.
Саша, Саша, лучше бы ты не появлялся, я уже научилась почти безболезненно собой управлять, и вдруг... ты. Господи, Саша, ты исчезнешь в ненавистном мне круговороте большого города, а я, как побитая собака, буду зализывать свои раны. Глупо, и жизнь, как дарованная кем-то небрежность в сущности своей глупа, а мы-то ищем её смысл...

И четыре...
Я нашла тебя и затихла. Нужно ли это тихое дыхание, чтобы не разбудить тебя? Сколько проскользнуло мимо строк? Я - движение или диванная подушка? Чужие следы потускнели, стёрлись, зажили, но остались следами от царапин на коже в обрамлении однотонного загара. Я тебя люблю, но кто я? Я со знаком вопроса вероятнее всего я и есть.
От записей по красному дереву кружилась голова. Если бы только я могла хоть иногда царапать все свои мысли или что-либо на красном дереве. Во-первых, это выглядит красиво, во-вторых, невозможно... ни сейчас, ни потом, когда, если и будет, то уже не нужно... и от этого ещё красивее.

ххххх
У меня больше нет сил. Ты не можешь пока прийти, он не может пока приехать, у каждого свои проблемы, касающиеся каждого, потому что каждому нужно иметь свои проблемы. Слова, обращённые к каждому - это вызов, призыв, просьба. Я склоняюсь к последнему, потому что меня к этому склоняют. Меня склоняют по-разному - от хорошей девочки до пустоты, когда не нужна. Если я уеду, то буду жить хорошо. Вопрос стоит за малым - уехать. И сразу круг - как? куда? к кому? зачем? Лучше бы к нему, но он работает, живёт своей жизнью, ему нельзя мешать, а кто-то в неё просительно стучит... кто-то - это я? Я, наверное, иду не туда, еду не туда, живу не туда. В числе тысячи одолжений ты оправдываешь-ся передо мной... Я плачу - ты смеёшься, ты знаешь, что это слова-антонимы? Зачем тебе это знать, ты же приедешь; зачем ты приедешь? Чтобы знать...

ххххх
Девушку называли каким-то другим, совершенно не моим именем. Это было очень странно, если не сказать больше.

- Я скучала за тобой...
- Не "за тобой", а по тебе.
- Я скучала за тобой, и по тебе, и не могла очень долго уснуть...
- Ты можешь собрать свои волосы, чтобы они не лезли в глаза?
- Можно я тебя поцелую?
- Ты очень устала, отдыхай.

Я не эта девушка, мне жаль её, её мечта - громко, не таясь, заплакать. Это, конечно, не я, мы совсем непохожи...

- Тебе интересно послушать, что я написала?
- Нет, я интересуюсь только тобой.
- Но это же и есть я, самая настоящая, тебе должно быть интересно!
- Ты что-то хочешь навязать мне?
- Нет...

Боже, как мне больно, больно вдвойне - из-за любви и из-за обмана. Я стыдливо промолчала в своё первое причастие, страшась его гнева... Он никогда не прочтёт это, господи, мы остались с тобой вдвоем. Ты - чтобы утешать, я - чтобы плакать, я эгоистична в своей боли и рассказываю тебе о том, как целовала бы его руки, ворошила бы его волосы и обвивала бы его тело, если бы...
Ужасный дождь... или мне так кажется, и это всего лишь плачут деревья слезами прошлого дождя. Огромные капли монотонной тяжестью сползают по моему лицу.

- Можно я задам тебе один-единственный вопрос?
- Да.
- Ответь мне пожалуйста, только правду, я нужна тебе?

То мгновение, которое мелькнуло в твоих глазах, остановилось в моём сердце тысячелетним камнем, капли дождя не двигаясь, застыли на твоем теле и вдруг задышали моей дрожью...

- Да, ты нужна мне.

Дождь зарыдал ещё сильней, стал мокрой стеной, или мне так показалось. Девушка задыхалась... камень в последнюю секунду успел придавить её собой... В глазах замелькали обнажённые и умноженные одна на другую, наши тени...

- Я люблю, люблю тебя...

Чувственный вздох, схваченный в полувопросе взгляда: "Я не ошибся?" Она-я покачала головой: "Нет." Рука победителя привлекла прощённую голову, и я прощёнными губами попыталась её поцеловать...

- Не сейчас...

ххххх
Каждое утро я иду к тебе, мысленно проходя путь от своего временного дивана до твоей кровати, тихонько подсаживаюсь рядом, боясь тебя разбудить и пытаюсь понять: "Почему?".
Этот огромный вопрос в последнее время я задаю себе довольно часто. Почему, почему исчезает дьявольская чертовщина из меня, почему ко мне подползает червяк-точильщик, а я лишь испуганно жмусь к тебе...
Непостижимо всё как-то складывается... Поток элементарщины, мои ноги в нём. И день за днём я отдаю собственные мечты как на заклание во имя лучшего или другого будущего, а сама, сама-то я в это не верю. Мало того, не верю и чувствую себя предательницей, если так можно выразиться, собственных мозгов. Я выложила их на стол, промыла дистиллированной водой от шатающихся за ними по пятам планов... а теперь, теперь хочу собрать их в прозрачный сосуд, обозначив его головой, и хочу утверждать, что это собственно и есть я.
Нет, дорогая, это не ты, хоть спляши себе что-нибудь перед зеркалом. Ты думаешь, что ты выбрала свой путь осознанно, нет, вещь... у тебя было N-ое количество нечто, нечто ты и выбрала. Сначала в насмешку над самой собой, а затем, навесив этот скарб на и без того порочную Судьбу. Наверное, ей сейчас не очень-то приятно проходить случайной свидетельницей по твоему делу, которую к тому же хотят обвинить во всём.
Бессовестная искательница, актриса сама перед собой, непризнанная даже собой, что же мне с тобой делать, с тобой, с совершенно последним, что у меня осталось от самой себя. Только, прошу, без пустых объяснений, вступая в собственный диалог, я обязана быть правдивой. Почему я знаю только понедельничье будущее, почему я не надеюсь на воскрешение?
Я задаю этот вопрос себе, глядя на него спящего, и плачу о том, что мало мне его любви, мало, как детского одеяла взрослому человеку. Может и дал он мне всё, что мог, но из этой любви видна моя голова, а она-то и должна была утонуть прежде всего.

ххххх
- Ты постоянно о чём-то думаешь и начинаешь улетать, о чём это?
- Не знаю, вернее я действительно о чём-то думаю, но никак не могу понять о чём именно я думаю.

Лестница была ужасно длинной, кажется, она удлинялась с каждой ступенькой... Мы спускались вниз к морю, втайне сочувствуя друг другу.
Интересно, а о чём я в самом деле думаю? Или что я себе думаю?.. Я себе, между прочим, очень много думаю. О том, что мы спустимся и будем лежать на песке или на острой гальке, о том, что на гальке очень твердо, а на песке удобнее целоваться, о том, что вокруг люди, а мне хочется лизнуть тебя в нос, и о том, что ты, скорее всего, мне этого не позволишь...

ххххх
Страшно являться для самой себя прототипом неудачного развлечения другого человека. Это не манера обижать, нет, человек был другим, не знаю лучше или хуже, но другим... и когда степень развлечения стала расти, тем самым переползая в иную плоскость, нутро взбунтовалось... И в конце концов породило эти налитые злым, чужим холодом глаза, эти белые губы, этот вовсе не твой голос. Проще было бы сказать о расставании. И, хотя ты смог лишить меня всего, вплоть до надежды, я пойму тебя. Но эгоизм, присущий любому человеческому существу, в том числе и тебе, из подсознания выплёвывает свои советы: "Зачем лишаться того, кто не сопротивляется и не уходит. Если она по-настоящему любит, то не уйдёт, не взорвётся. А если уйдёт и возопит, то сама же и виновата, ты её не прогонял."
Ну, а ты хоть когда-нибудь думал над тем, что я люблю тебя. Даже если случится самое страшное, а ничего нет страшнее расставания, в этом смысле смерть и потеря приобретают равноценные значения, ты обязан знать, не желая знать, ты обязан слышать, закрыв уши, что я не могла уйти, я не мог-ла, уй-ти, мне было плохо... Бог с тобой, думай как хочешь...

ххххх
Пусть лучше я врала всё время до тебя, до тебя от моей любви и до того, как я лучше бы врала. Я вспоминаю: ты был неоправданно, может и непоправимо мой-чужой, я хотела иначе, я говорила тебе слова и любила с закрытыми глазами, потому что ты приказывал их закрывать. Я раскрыла их раньше, чем полюбила вновь и раньше, чем разлюбила, раскрыла на полпути.
Говоря о любви нельзя и врать и любить сразу - это очень тяжело давит, но со временем привыкается всё больше. Я хочу к тебе, потому что некуда деться и очевидно некуда больше смотреть, чтобы деться.
Увидев на открытке Христа, поражаюсь - у него должны быть чёрные глаза, а не голубые, как у тебя, ни в коем случае не голубые. Потому что, если я начну любить Его как тебя или раскрывать глаза на полпути, то не останется ничего, совсем ничего.
Помилуй, неужто ты настолько безграничен, что моё положение неизлечимо, и настолько очерчен, что я перечёркнута, причём под самое горло? Ты? Нет, я не ожидала...
Пережить растворение в измене придуманной или перечувствованной измене и снова прийти к тебе, чтобы упасть от усталости, от жалости к себе, с желанием отдать всё, чтобы суметь закрыть глаза... или открыть?.. Кажется, я не продолжаю любить, а продолжаю идти. Может словами это и разное, но рядом с тобою - одно... И я продолжаю идти к тебе...
Кто может выдержать больше, чем следует по сроку, больше, чем может. Это слабое оправдание, но из системного поглощения следует сущность. Я не стану проповедовать верность, так как предательство стало моей кожей, гладкой и приятной на ощупь, придав ноту очарования телу. Предательство после предательства, предательство близости. Ты сам сказал, что у тебя нет цели, правда, я ответила на это раньше, хотя судья нам в этом - лишь бог. Ты сумел истребить всё светлое, стараясь сохранить меня чистой и верной для себя. Но всё потихоньку ушло из меня, вытекло, вырвалось и теперь просто ничего нет, осталась кожа, не моя, но кожа, кожа для рук, в том числе и твоих.
Где есть конец? Вместе, врозь - это бессмысленно, почему же мне кажется, что я тебя любила, ведь я действительно любила тебя, но ты, боже, ведь это ты, отнял у меня любовь слишком раню и не сумел её сохранить, сохранить мою любовь к тебе. Теперь поздно. И чтобы ни было между нами, что-то оборвалось, просто оборвалось и уже свисает по разные стороны пропасти.

ххххх
Я не смогу теперь, теперь, после того, как вода оказалась в одном стакане, распределить её в другую посуду, это невозможно, стакан может упасть и разбиться, осколки его надолго останутся в коже, на руках, на мне... может быть навсегда. Но я не смогу покинуть этот стакан в порядке будничной очереди - первой, если повезёт, последней, если всё разобьётся.

- У тебя опять грустные глаза, что в конце концов случилось?
- Я люблю тебя...
- Почему ты не ешь?
- Спасибо, не хочу.
- А что ты хочешь?
- Остаться.

Это её (и мой) первый борщ, пережита трусость наедине с самой собой и этой огромной кастрюлей, теперь всё позади, она уезжает.

- Получилось очень вкусно.
- А я загадала.
- Что?
- Если у меня получится борщ, значит всё у нас будет хорошо.
- А если бы он не получился?
- Я бы плакала...

Теперь комната, в комнате чего-то не хватает... Не хватает её, то есть моих вещей, они уже в сумке, а через час их здесь не будет вовсе.

- Оставь меня, пожалуйста, я умоляю тебя, мне ничего не нужно покупать, я ничего не буду просить, я не хочу уезжать.
- Что с тобой случилось, я же сказал, что приеду летом.
- До лета еще тысяча лет, ты разлюбишь меня, наш стакан упадёт, и вода прольется.
- Какая еще вода?
- Наша, наше общее.
- А что это такое, например?
- Например, ты и я.
- Твоя философия совершенно неуместна.
- Это не философия, это слезы, это я плачу.

И потом вдруг абсолютно явственное землетрясение, я чувствую как внутри у меня что-то рушится, падает, делает мне нестерпимо больно. А стакан стоит, хотя так наверное и должно быть, этот стакан вечен... вне его обитают всевозможные силы - ревность, боль, тоска, ненависть, и лишь там внутри, измельчённая из твёрдого, сконцентрированная из газообразного и приведённая в единое жидкое состояние - любовь или вода...
Чувствую как выхожу из-под собственного контроля, мысленно куда-то убегаю, и начинаю рыдать, что не догоню, не знаю что догонять, но мне жалко себя, я мучительно хочу это что-то. Кто придумал слово "поздно"?

- Девочка моя, успокойся, я люблю тебя.
- Да, конечно, да-да...

Одеваясь, я рву нечаянно свои любимые колготки в точечку и снова плачу, но теперь-то уже, слава богу, причина нашла в себе силы материализоваться.

- Вытри слёзки, там внизу соседки...

А ты, стакан, продолжаешь стоять, ты даже даёшь мне спокойно выйти, прозрачно намекая, что всё еще впереди.

История третья v наконец ты...
ТЕБЕ.
Переплетённый клубок наших тел, кто из него может выпутаться, упасть на пол непобеждённым, незаражённым вирусом мучительного вечно-минутного безумия, который облизал все клетки организма снаружи и внутри?
Мы были обречены на боль, потому что в нашей обнажённости явственно ощущалось почти физическое присутствие кого-то третьего, как с твоей, так и с моей стороны. Понимание приходило после дрожи, предварительно тихонечко постучав в закрытую тобой дверь, но мы, переплетаясь, не желали его видеть, ни ты, ни я. Мы почти молчали, и когда говорили друг другу слова, то непроизвольно только те, которые не давали нам шанса оторваться от зыбкости.
В нашей обнажённости был кто-то третий... Эта прозрачная полутень вожделела материализоваться в кого-то из нас, скорее всего ей было всё равно в кого именно.
Нет, нам нельзя было говорить правду, особенно правду, потому что пришли невоспроизводимые и неповторяемые ни в каких экстремальных условиях слова, необходимые для понимания ситуации, для расставания, которые чуть-чуть не дотягивали до обладания друг другом. Слова и факты, факты вперемежку со сжатыми руками, бешено острыми пальцами у висков и прикрытыми сиротливо коленями, которые пугали своей белизной. Оставался лишь шанс на обречённость...
Всё, что могло разъединить, уже разъединило, а потом снова бросило в глубину глаз и рук, незаметно погас свет, оставляя лишь свои язычки на переливании тел. Но в нашей обнажённости присутствовал кто-то третий, который в темноте обрёл себя и смог воплотиться в нас.

ххххх
Ты начал с облизывания, ты слишком мил, чтобы я сказала: "Нет". Меня всегда захлёстывало от силы твоего одиночества, а сейчас вероятно особенно.
Понимаешь, я отдам все, чтобы найти тебя в верхнем слое блаженства, да, но ты этого не понимаешь. Всё так сложно - ты похож на мохнатого медвежонка, я очень боюсь тебя обидеть, но я не знаю, сможешь ли ты меня спрятать так, как будто меня нет...
Ты любишь, ты даже спешишь доказать мне это, боже, как я хочу слышать твои стоны, но твои руки - это слишком для меня... и вероятнее всего стоны принадлежат мне...
Твой деревянный домик сотрясает, за стенками его собираются соседи, чтобы послушать нас, мы падаем, целуемся, я люблю тебя... это неважно, что я рыдаю, только останься со мной...
Завтра обязательно увижу тебя и расскажу свой сон...

ххххх
Дул удивительно серый и холодный, неуютный ветер. Очевидно, это был сон, я медленно шла по морскому берегу, отчаявшись согреться или утонуть. Безнадёжность заключалась в неясности безнадёжности. Почему-то ничего нельзя было вернуть, почему - непонятно, но я знала точно - нельзя...
Ветер обнял меня своим дыханием, ближе к телу когда-либо не мог быть уже никто, и я съёжилась от холода его любви. Он шевелил мои волосы своими страстно-мраморными губами, пытаясь остановить. Серая вода, абсолютно непохожая на солнечное морское счастье, трусливо лизала мои осенние туфли. Я или шла или что-то искала. Спроси кто-либо меня в то мгновение, что я ищу - мне нечего было ответить.
Странное ощущение, так давно в последний раз посетившее меня, пришло сегодня с утра и не покидало целый день. Я ушла от него из квартиры, и оно превратилось в ветер. Ветер явно не пускал меня куда-то, куда - это знал только он - ветер или только оно - ощущение. Он придерживал меня за руку, что-то шепча на ухо, но невнятно, а потом пытался страстно сжать моё лицо. Мне было одновременно больно и приятно, и я закрывала на мгновенные сутки глаза от тоски и волнения: ...Двойственность скользила во всём - я была одна и не одинока...
Ещё каких-то несколько шагов, давшихся очень тяжело, и ветер сильно целует меня, но я не отвечаю, сжав губы.
И становится действительно одиноко, но тепло с самым настоящим счастливым синим морем, окружающее нельзя ни понять, ни объяснить, очень пусто...
Песок того самого - любимого песочно-коричневого с золотым оттенком цвета... Дальше идти мне не нужно, но то, что я увидела, притянуло с магнитной силой - на песке отчётливо выделялись вмятины, линии, бугорки, которые до боли знакомы...
Ты не поверишь, ты не сможешь поверить, но то были отпечатки наших тел, и ничто на свете не могло вернуть наши тела на их следы в нереальном песке...
Дальше идти мне нельзя, и ветер горько, по-детски заплакал на моём плече...

Конец
ххххх
Бесконечность - это я, это цепь скрученная невероятно из бесчисленности существования жизней - твоей, моей... Бесконечность имеет привычку вползать змеей в густые синие сумерки и непослушно обвивать ноги, чтобы дотянуться до шеи. Её задача обрисовать петлю моей жизни, начало - узел, но не даёт покоя мысль, что кто-то из нас может догадаться, что любой узел можно развязать, распутать, и тогда исчезнет самый жизнестойкий человеческий страх - страх смерти, исчезнет чувство провала и исчезновения.
Есть человек с его жизнью и предназначенной ему смертью - это круг, который начинается с рождением человека и развивается спиралеобразно, накручиваясь на человека, ведя его к юности, зрелости, старости, смерти. Но этот круг резко очерчен прожитыми днями, смерть - периферия данного круга, за этой периферией начинается бесконечность: неосязаемая и в то же время, остро резанувшая нас в какой-то момент скольжения по кругу. Это есть почти у каждого, без звука и запаха, но обожающая ночь, в конце концов, у неё нет лица, но как же часто она, обнимая нас за плечи, уводит от нас самых дорогих людей, заставляя их жить в собственном кругу, не пересекаясь с нашим. Ведь пересекаясь, мы отсекаем бесконечность, она попадает в наш общий круг, оставляя там свою частицу, и тем самым, вынужденная существовать по закону каждой отдельно взятой жизни. Бесконечность недостигаема и ощутима. Когда она внутри нас, мы не в силах понять этого, когда же невоплощённая, она приходит ночью, то слишком жмут её объятья - бесконечность приобретает чувственный силуэт.

ххххх
Медленно, наощупь, обнимая всем телом стенку и боясь оглянуться, потому что за спиной пропасть, продвигаются многие, в том числе и я, по жизни, называя этот суеверный страждущий путь жизнью. Нет, она за спиной. А я выверяю каждый следующий шажок и вдруг, о, господи, камешек покатился у меня из-под ног, прямо туда, в НЕЕ... Я ещё больше охватываю стену, мечтая срастись с ней и задерживаю дыхание на грани возможного, фу-ты, боже мой, кажется пронесло... Оглянулась, вроде никто не заметил, ну, пошли дальше.
Степень открытости в этом деле преследуется как сверху, так и снизу, наше движение - это уже совсем не колонна, это бытовая цепочка, правда, ещё не взявшаяся за руки, так как до благополучия далеко. Движемся... И всё-таки чего-то явно не хватает... любви, что ли хочется.

ххххх
Надо уйти от волчьего воя куда-то вглубь, вглубь сокрытия и попытаться что-то изменить. Неужели изменить ничего нельзя... Куда спрятать голову, чтобы что-то изменить, чтобы заслонить рукой день или скомкать его, когда путь показал язык своей бессмысленности.
Когда я поняла, что ничего нет, то сначала удивилась, а потом обрадовалась ватной пустоте. Это было явное ощущение безвоздушного пространства, но воздух вдыхался легко, в полную мощь лёгких.
Лгать - это опускаться, чтобы ласкать того, кому лжёшь. Лгать - это значит уходить вглубь от воя, чтобы пытаться любить того, кому лжёшь.
Нет на свете двух абсолютно одинаковых... (нужное вписать). Вот и мы с тобой разные-разные. Каждому из нас двоих свойственна мысль о существенном превосходстве над другим. Это уже не любовь, я не хочу в тебе раствориться, я хочу тебя растворить, растворить до основания.

ххххх
Всё равно это поймут только пережившие: от боли лопается голова, и верхняя её часть приподнимается, начиная парить перед глазами. Разлетевшиеся мысли осели по углам моей комнаты, и от пустоты воздуха начинают задыхаться извилины мозга, стало ещё больнее.
Сюда же плюсуется боль от неумения, непонимания, неприспособленности. Какая-то толстая живая рыба с живыми искорками в глазах желает приспособиться ползать по песку. Дура! Я смеюсь над тобой, рыба! Стой, прекрати смеяться, ведь придётся идти в ванну... Вроде полегчало. Но сейчас из глаз начнут сыпаться слезы крокодила. Вернулась одна из освободившихся мыслей, ей, видите ли, одной скучно: "Жёлтый дом - это же ярко!". Точно, он же, как солнце светит мне в ночи, ты себя сама лечи. Ты смотри, рыба, ведь поползёшь, а ну-ка перестань сейчас же. Всё, больше не могу, хочется прекратить это (рассказ, новеллу, анекдот, басню в прозе, гениальный монолог, наконец, оригинально кротко-короткий роман), каждый выберет себе название по душе, но не знаю как? чем именно? зачем вообще? и как это делается у людей или рыб?

ххххх
Моё тело осталось на кровати кому-то на память, может быть даже мне. Я или она ушла проветрится, погулять, подышать свежим воздухом... Но ведь это должно когда-нибудь завершиться, иначе нет надежды на дальнейшее существование, если есть дамоклов меч невозвращения.
Господи, спаси мою душу, дай ей взлететь, а тело к чёрту, на память тому, кто найдёт. Я знаю, что могу заблудиться, зацепиться дыханием за какой-то острый предмет... очевидно испуг будет шоковым, хотя так всё-таки лучше, чем мучаться вместе с телом, когда терпнет язык от долгого поцелуя, когда уши выплёвывают словоблудие, когда глаза тускнеют от чужих прикосновений, нет, господи-боже, лучше выйти подышать свежим воздухом.
И даже встреча с бестелесной, которая норовит всех приголубить, сжимая шею до нитки, встреча, которая оставит моё тело полым и гулким, не страшит. В конце концов, что не сотворишь в поисках разнообразия.
Боюсь одного - пропасти, воздушного скольжения в ней, потому что, если есть пропасть, то на её дне есть дно, совершенно бездонное и безжалостное в своей бездонности... и там все проблемы перестают терзать и лезут целоваться - им вдруг хорошо от того, что нет выхода, в этом таится особый кайф. И я уже вся в засосах, на самом дне, без тела, без ничего, не взлетевшая, не успевшая увидеть что-то, зачем выходила...
Нет, всё, дальше не надо, не могу, увольте и ради бога, я хочу проснуться!..

ххххх
Я испугалась искусства быть любимой, я испугалась искуса выбирать, упаси, господи, меня от лжи, хотя это невозможно.
Боль, снизошедшая в откровенную радость, что есть ещё невозможнее тебя? Ничего, кроме следующей боли. Я изымаю из каждого дня осколки приятного, вырываю их как репейник, чтобы точно знать, что ничего нет, что улыбается только обречённость, а другому улыбаться не дано.
Если бы я была богатой, я бы построила себе церковь, в которой вместо икон были бы лишь мои кающиеся лики, и она стала бы для меня зеркальным святилищем.
Света, Света, Света, Светланочка - это ты? Света, Света, многократное повторение моего или присвоенного мне имени, затягивает в такую даль, из которой можно лишь плакать о другой более дальней дали, если она есть.
Меня кто-то ищет, я кому-то нужна, мне кто-то звонит, я кому-то вспомнилась, а зачем, зачем я кому-то нужна? Это просто - чтобы мне было хорошо. Хорошо, что нужна или же хорошо, что вспомнилась. Оказывается, если на что-то ответить, то это что-то еще не является ответом, также возможно, что предшествующее этому что-то не есть вопрос.
Света, дай тебе бог что-то решить. Не даст, а даст, я не возьму, пусть ему будет больше, мне не надо, я обойдусь.
Как же ты будешь жить дальше? Вещие сны говорят о размножении через поцелуи многих, если в вещем сне мелькает хоть одно знакомое лицо, то я уже испытываю к нему чувство благодарности, спасибо, что не бросил, что есть, что вспомнил и пришёл присниться, мне даже как-то легче.
Мне лгать или врать, что лучше? Кажется, Пастернак писал: "О, ангел, залгавшийся, сразу бы, сразу..." Это не обо мне, я ещё тогда не родилась, а может, он где-то с тенью моей повстречался? В чём же я ангел? Ангелы белые, а я как раз с трудом загораю, солнце почти не хочет меня, Ну вот, рассуждения довели меня до кондиции ангела, значит можно жить дальше?

ххххх
Голос опустел и совершенно обесцветился, это должно быть какой-то перелом, стресс, депрессия, остановка... остановка, но перед чем? Что, если снова перед остановкой? Больше так нельзя, я дошла... куда? Я дошла до угла, из вырождения до угла то ли дошла, то ли вползла... буквально за полторы минуты или за полтора года. Но ведь нельзя так всё-таки, а как? Нельзя больше на пределе, я устала, часто говорят, что предел - это страшно, это кошмар, да нет же, нет, это говорят те, кто там никогда не был... там просто скучно.
Я не совсем точно могу воспроизвести как я бежала, как мне было холодно и жутко в своих ярко-белых сапогах. Кстати, белый - это цвет невинности, если не изменяет память, да, достаточно справедливо, что он лишь на моих сапогах. Я уже устала объяснять самой себе, что причины и обстоятельства, вытекающие из них, сыграли со мной злую шутку.
Если жизнь прокрутить назад, то я её прокручиваю до основания, до истока, последующие после рождения ошибки, в худшем случае всего лишь настоящие. Я прокручиваю своё существование до встречи матери с моим отцом, до, нет, после моего зачатия, после четвёртой недели, когда весьма вероятно я уже могла ничего не хотеть... Да, и ещё, безусловно, до вползания чего-то непонятного мне по своей природе, что позволило младенцу быть сначала серьёзным, а потом до основания развратным или мне это только кажется. Я ведь могла, ещё не рождаясь, объявить миру голодовку во имя себя, а потом, может быть, эволюционный процесс взял бы и повернул назад, и я из зародыша стала бы толпой клеток, которые пожирают друг дру

Нет комментариев. Вы можете быть первым!

Ваш комментарий: Имя: Веб-сайт: E-mail:

Enter the string of characters appearing in the picture: Запомнить меня